Знаете это чувство, когда снимаешь тесную обувь после долгого дня? Вот примерно так я себя ощущала в прошлом октябре, когда мы с Колей внесли последний платёж по ипотеке. Пятнадцать лет брака, две ипотеки, один декрет — и наконец-то можно выдохнуть.
Первую однушку мы брали ещё совсем молодыми, глупыми, влюблёнными. Казалось — ну что там, десять лет, справимся. Справились. А потом я забеременела Лёшкой, и стало понятно, что в тридцати двух метрах втроём нам не выжить. Взяли вторую ипотеку, побольше. Продали однушку в счёт первого взноса и въехали сюда, в нашу трёшку.
Лёшке тогда было полгода. Сейчас ему семь. Семь лет мы считали каждую копейку. Отпуск? Какой отпуск? Что такое отпуск? Море мой сын видел только с бабушками — спасибо родителям, и моим, и Колиным, что не давали ребёнку почувствовать нашу вечную экономию. Дарили подарки, возили на юг, покупали то, что мы себе позволить не могли.
А мы с Колей... Мы просто выживали. Тянули лямку. Он работал, я работала, мы платили, платили, платили. И ждали того дня, когда сможем наконец пожить нормально. У меня был специальный календарь, где я вычёркивала месяца, считая, сколько ещё осталось страдать.
И вот он настал. Октябрь прошлого года. Мы сидели на кухне, смотрели на выписку из банка — ноль рублей задолженности — и молчали. Потом Коля достал из холодильника бутылку шампанского, которую хранил специально для этого момента.
— За свободу, — сказал он.
— За свободу, — повторила я.
Мы чокнулись, и я почувствовала себя счастливой. По-настоящему, без оговорок. А ещё очень лёгкой и свободной, словно до этого на мне гири висели.
Первые месяцы были сказкой. Мы купили новый диван — просто потому что могли. Сходили в ресторан — без повода. Я начала откладывать на отпуск. Настоящий, семейный, втроём. Может, Турция. Может, даже Испания. Лёшка никогда не летал на самолёте.
А потом случился тот странный и неприятный разговор.
Март. Воскресное утро. Лёшка смотрел мультики, мы с Колей пили кофе на кухне. Всё было хорошо, пока муж вдруг не сказал:
— Вероника, я тут думал... Лёшке ведь тоже когда-нибудь жильё понадобится.
Я рассмеялась. Подумала — шутит.
— Коль, ему семь лет. Он ещё в первом классе.
— Именно. Через одиннадцать лет он закончит школу. А квартиры знаешь сколько стоят?
Я посмотрела на него. Он не улыбался. Совсем.
— Подожди, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Нам надо начинать копить на первый взнос. А лучше — сразу брать ипотеку, пока ставки не выросли. Пусть квартира стоит, сдаём её, платим кредит. Через десять-пятнадцать лет — готовое жильё для сына.
Я поставила чашку на стол. Руки слегка дрожали.
— Коля, мы только год как расплатились. Один год.
— И что? Время идёт, Вероника. Мы не молодеем.
Вот так это и началось.
Мы говорили об этом снова и снова. Спокойно — сначала. Потом всё менее спокойно. Я пыталась объяснить свою позицию: давай откладывать деньги, просто откладывать. Каждый месяц — определённую сумму. На счёт. А когда Лёшка вырастет, мы решим, на что её потратить. Может, на первый взнос. Может, на образование — вдруг он поступит в хороший вуз в другом городе. Может, на что-то ещё. Мы не знаем, какой будет жизнь через десять лет.
Коля смотрел на меня так, будто я говорила на другом языке.
— Откладывать? Деньги обесценятся. А недвижимость всегда в цене. Это актив, понимаешь? Он никуда не денется!
— Я понимаю. Но я не хочу снова влезать в ипотеку.
— Почему?
— Потому что я устала, Коля. Я хочу пожить. Нормально. Мы ни разу — слышишь, ни разу! — не были в отпуске втроём. Лёшка не видел, как мы отдыхаем вместе. Он думает, что отпуск — это когда бабушка везёт его на море, а мама с папой остаются работать.
— И что, это важнее его будущего?
— Это тоже его будущее! Это его воспоминания о детстве! Это наша семья!
Мы кружили вокруг одного и того же. Он говорил про ответственность, про то, что родители должны думать о детях. Я говорила про то, что мы живём один раз, что нельзя всю жизнь отдавать будущему, не оставляя ничего настоящему.
Две недели назад мы поссорились по-настоящему.
Лёшка был у моей мамы. Коля пришёл с работы злой — что-то там случилось, не знаю что. Я готовила ужин. И он снова завёл эту тему. Будто нарочно.
— Я узнавал в банке. Нам одобрят. Первый взнос — миллиона полтора. За два года накопим, если будем нормально экономить.
Я повернулась к нему.
— Нормально экономить? Это как раньше? Гречка и макароны? Никакого отпуска? Никаких лишних трат?
— А что тебе важнее — Турция или будущее сына?
— Мне важно пожить, Коля! Пожить! Мы пятнадцать лет выживали! Я хочу нормальную жизнь!
И тут он сказал то, чего говорить не стоило:
— Какая же ты мать после этого? Нормальная мать ради ребёнка напряглась бы.
Это было как удар. Под дых. Без предупреждения.
— Что ты сказал?
— То, что слышала. Ты плохая мать, если не хочешь ради Лёшки чем-то пожертвовать.
Я выключила плиту. Руки тряслись, но голос был спокойным. Даже слишком.
— Я пятнадцать лет жертвовала. Я работала в декрете, потому что нам не хватало денег. Я не покупала себе ничего, вообще ничего. Я ни разу не была у косметолога. Я ношу одно и то же пальто шестой год. И ты смеешь говорить мне, что я плохая мать?
— Вероника...
— Нет, послушай. Я хочу пожить для себя. И для нас с тобой. И для Лёшки — но не в формате вечной жертвы, а нормально. Это не делает меня плохой матерью. Это делает меня человеком. Живым человеком, который хочет жить, а не существовать от платежа к платежу.
Коля молчал. Я ушла в спальню и закрыла дверь.
С тех пор мы почти не разговариваем. Не ссоримся — но и не разговариваем. Он спит на диване. Лёшка чувствует, что что-то не так, но пока не спрашивает.
Я не знаю, кто из нас прав. Может, никто. Может, мы просто слишком устали — оба — и не можем найти общий язык.
Но я точно знаю одно: я не хочу прожить ещё пятнадцать лет в режиме выживания. Я хочу видеть, как Лёшка радуется морю. Хочу сидеть с мужем в кафе без подсчёта, сколько это стоит. Хочу купить себе платье просто потому, что оно красивое.
Это правда делает меня плохой матерью? Мои родители не купили мне жильё, но я не считаю их плохими, у мужа, кстати, такая же история. Вся эта ситуация давит и я не знаю, как она разрешится, но в ипотеку я лезть просто не готова.