Мне тридцать четыре года, и я думала, что знаю, что такое предательство. Оказалось, я ошибалась.
Телефон зазвонил в субботу утром, когда я готовила Мишке блинчики. Номер был незнакомый, но я ответила — мало ли, может, из садика звонят.
— Алло?
— Марина? Это... это мама.
Я чуть не выронила сковородку. Не от радости — от абсурдности происходящего. В последний раз я слышала этот голос... Когда? Мне было четыре года? Пять? Я даже не была уверена, что это воспоминание, а не выдумка.
— Какая мама? — спросила я, хотя прекрасно всё поняла.
— Марина, не делай вид, что не помнишь меня! Это я, Людмила!
Людмила. Даже не «мама Люда». Просто имя в свидетельстве о рождении.
— Слушаю.
Андрей вошёл на кухню с Мишкой на руках и вопросительно посмотрел на меня. Я покачала головой, мол, подожди.
— Марина, мне нужна помощь. У меня пенсия одиннадцать тысяч, представляешь? На эти деньги невозможно прожить. И квартиры у меня нет, я снимаю комнату, а хозяйка поднимает цену... Я просто могу оказаться на улице!
Я молча слушала. В груди не было ничего — ни злости, ни жалости, ни любопытства. Пустота.
— ...и я подумала, что ты же моя дочь, ты должна помочь. Это твой долг.
Долг.
— Людмила, — очень спокойно сказала я, — мне было четыре года, когда ты ушла. Бабушка с дедушкой растили меня до двенадцати лет. Потом они умерли, и я попала в детский дом. В четырнадцатый интернат, если тебе интересно. Хотя тебе никогда не было интересно.
— Марина, ну что ты начинаешь...
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Ты не приехала, когда умирала бабушка. Ты не забрала меня из детского дома. Ты не позвонила, когда я окончила школу, поступила в институт, вышла замуж, родила сына. Тридцать лет молчания. И теперь ты звонишь, потому что тебе нужны деньги?
— Я твоя мать! И не тебе меня судить!
— Нет. Ты женщина, которая меня родила. Это разные вещи.
— Марина, ты жестока! После всего, что я пережила... Да я...
— Я не буду это обсуждать. До свидания.
Я положила трубку и продолжала жарить блинчики, мне надо было накормить мою семью.
Вечером, когда Мишка уснул, Андрей сел напротив меня на кухне. По его лицу я поняла, что будет разговор.
— Это правда была твоя мама? — спросил он.
— Биологическая — да. Хотя это может быть и мошенница, ведь голос матери я не слышала очень и очень долго.
— И ты вот так просто её отшила? — словно не услышал второе предложение муж.
Я подняла глаза. В его голосе было что-то новое. Осуждение?
— Я не отшила. Я сказала правду.
— Марина, она пожилой человек. Ей шестьдесят два года, у неё маленькая пенсия, негде жить...
— И?
— И ты могла бы помочь! Мы не бедствуем. Ты же тимлид в своей компании, я зарабатываю. Двадцать-тридцать тысяч в месяц для нас не критичны.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Ты серьёзно?
— Она допустила ошибку! Люди могут ошибаться! Ты даже не выслушала её. Вдруг там были какие-то причины, почему она так поступила.
— Причины? — я встала, потому что больше не могла сидеть. — Какие причины? Она уехала к мужчине в другой город. Потом к другому. И к третьему. У неё было четыре брака, Андрей. Четыре семьи, в которых для меня не было места.
— Но теперь она одна нуждается...
— И это моя проблема?!
— Она твоя мать! — Он тоже повысил голос. — Единственная мать, которая у тебя есть!
— У меня нет матери! — Я ударила ладонью по столу. — У меня была бабушка. Она заплетала мне косички и читала сказки на ночь. Она продала свои серёжки, чтобы купить мне форму для первого класса. Она умерла от инфаркта, и я держала её за руку в машине скорой помощи. А эта женщина... эта женщина даже на похороны не приехала!
Андрей как-то странно посмотрел на меня. Как на совершенно незнакомую и неприятную личность.
— Марина, я понимаю твою боль. Но простить — это не слабость. Это сила.
— Я не хочу её прощать. И не обязана.
— Она может умереть одинокой и нищей!
— Это её выбор. Она делала выбор тридцать лет. Я — чужие мужики — я — чужие мужики. И каждый раз выигрывали мужики.
— То есть ты будешь мстить ей до конца?
Я замерла.
— Мстить? Андрей, ты вообще себя слышишь? Я не мщу. Я просто... ничего не чувствую. Она мне чужой человек. Если бы тебе позвонила случайная женщина с улицы и попросила денег на квартиру, ты бы дал?
— Это другое!
— Чем? Чем это другое? Тем, что она меня родила? Кошки тоже рожают котят, а потом бросают их. Это не делает их матерями.
Андрей встал. Его лицо покраснело от злости.
— Знаешь что? Я всегда думал, что ты сильная. Независимая. А теперь вижу — ты просто жестокая. Холодная и бездушная!
Эти слова ранили сильнее, чем я ожидала.
— Ты правда так думаешь?
— Да! — Он почти кричал. — Твоя мать в беде, а ты отворачиваешься от неё! Какой пример ты подаёшь Мишке? Что можно выбросить родителей, когда они становятся не нужны?
— Андрей, это несопоставимые ситуации...
— Нет, это ты просто бессердечная! Я не знаю, смогу ли жить с человеком, который способен вот так хладнокровно отказать родной матери.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что ты говоришь? Ты слышишь, что ты говоришь?!
— Я говорю, что, возможно, мы совершили ошибку. Может, нам стоит развестись.
Он это сказал. Произнёс вслух. Развестись.
— Андрей... — мой голос дрогнул. — Ты правда хочешь разрушить нашу семью из-за моей биологической матери?
— Я хочу жить с человеком, у которого есть сердце.
Он вышел из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь. Уехал.
Я просидела на кухне до трёх часов ночи. Не плакала — слёз не было. Просто сидела и думала.
Андрей, с которым мы вместе уже восемь лет. Который знал мою историю. Который держал меня за руку, когда я рожала Мишку. Который говорил, что я — самое лучшее, что случилось в его жизни.
И он назвал меня жестокой. Бездушной. Потому что я отказала женщине, которая предала меня ещё до того, как я научилась завязывать шнурки.
Я вспомнила детский дом. Как девочки плакали по ночам, уткнувшись в подушки. Как воспитательница орала на нас за малейшую провинность. Как мальчишки из старшей группы отбирали еду. Как я научилась не ждать. Ни от кого ничего не ждать.
И я вспомнила, как однажды, когда мне было лет четырнадцать, к нам приехала комиссия с проверкой. Одна женщина из комиссии спросила меня: «А родители у тебя есть?»
«Есть, — сказала я. — Но я им не нужна».
Она смотрела на меня с жалостью. Я ненавидела эту жалость.
И вот теперь мой муж, человек, которому я полностью доверяла, говорит, что я должна была сказать: «Конечно, мамочка, вот тебе деньги, прости, что не предложила сама»?
Он вернулся под утро. Я не спала.
— Андрей, — сказала я, когда он вошёл в спальню. — Сядь. Пожалуйста.
Он сел на край кровати. От него пахло сигаретами — он бросил курить три года назад.
— Я хочу, чтобы ты меня выслушал.
— Марина...
— Нет, дай мне сказать.
Он замолчал.
— Мне было четыре года. Я не понимала, почему мама уходит. Бабушка говорила, что мама скоро вернётся. Я ждала. Каждый день. Выбегала на каждый звонок в дверь. Рисовала ей открытки на Новый год, Восьмое марта, день рождения. Бабушка отправляла их по адресу, который иногда менялся. Ответов не было.
Я сглотнула.
— Когда мне было семь, я написала ей письмо. Сама, без посторонней помощи. С ошибками, кривыми буквами. «Мама, я очень по тебе скучаю. Приезжай, пожалуйста. Я буду хорошей. Я буду тихой. Я не буду мешать». Как думаешь, она ответила?
Андрей молчал.
— Нет. Не ответила. И я решила, что, наверное, была недостаточно хорошей. Недостаточно тихой. Недостаточно... достойной любви.
Я почувствовала, как дрожит мой голос, но продолжила:
— Когда бабушка умерла, я надеялась. Знаешь, по-детски, глупо надеялась, может, теперь она приедет? Заберёт меня? Нет. Она даже не позвонила. Меня забрало государство. А ведь с ней явно связывались.
Андрей потянулся ко мне, но я отстранилась.
— В детдоме я перестала надеяться. Это было как... как отключить что-то внутри. Щёлк — и всё. Больше не больно. Больше не жду. Больше не нужна ничья любовь. Я выживу сама.
Я посмотрела ему в глаза.
— Ты называешь это жестокостью. А я называю это выживанием. Я выжила, Андрей. Я не сломалась. Я выучилась, работаю, родила ребёнка, которого никогда — слышишь? — никогда не брошу. И теперь ты хочешь, чтобы я отдала деньги нашей семьи женщине, которая выбросила меня, как ненужную вещь?
— Но это же твоя мама...
— Нет! — почти выкрикнула я. — Мама — это та, кто встаёт к тебе ночью, когда ты болеешь. Кто учит тебя читать. Кто заплетает тебе косички. Кто плачет от счастья, когда ты получаешь первую грамоту. Это была моя бабушка. А Людмила — просто женщина, которая решила, что её личная жизнь важнее ребёнка.
Я помолчала.
— И если ты этого не понимаешь, если после восьми лет совместной жизни ты можешь называть меня бессердечной и требовать развода... Тогда, может быть, нам и правда не стоит быть вместе.
Андрей опустил голову.
— Я не знал... Я не думал...
— Вот именно. Ты не думал. Ты решил, что кровное родство важнее всего. А я скажу тебе — нет. Родство — это не кровь. Это поступки. Каждый день. Каждый выбор.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Прости.
— Я не знаю, смогу ли.
Это была правда. Я не набивала себе цену, не хотела посильнее задеть мужа, как он задел меня. Я просто сказала правду.
Прошла неделя. Людмила больше не звонила, видимо, нашла другой источник денег. Или с ней что-то случилось. Я не знаю, мне всё равно.
А я до сих пор не могу смотреть на Андрея как раньше. Он извинялся. Говорил, что был неправ. Что не понимал, насколько сильно я пострадала. Что любит меня.
Но слова «жестокая» и «бездушная» остались. Они как трещина на любимой чашке. Вроде бы чашка целая, можно пользоваться. Но ты всегда видишь эту трещину. И знаешь, что однажды она может расколоть всё.
Иногда по ночам я лежу без сна и думаю: может, я и правда жестокая? А потом вспоминаю, как Мишка бежит ко мне с криком «мама!», как обнимает меня за шею, как говорит: «Ты лучшая мама на свете».
И понимаю — нет. Я не жестокая, я не бездушная. Я просто больше никому не позволю разрушать то, что строила на осколках.