Холод в предрассветные часы у подножия Арарата особенный. Он не просто кусает кожу — он впитывается в кости вместе с безмолвным величием того, что возвышается над тобой. Октябрь 1829 года, монастырь Святого Акопа. Воздух холодный и острый, как лезвие, а небо, лишенное даже намека на облака, кажется хрустальным куполом, накрывшим мир.
На его фоне двойной конус Большого Арарата, утопающий в вечных, слепяще-белых снегах, выглядит не горой, а иконой. Запретной, неприкосновенной, богоданной. Местные жители, армяне, смотрели на его склоны с благоговейным страхом, а европейские путешественники, вроде французского учёного Жана Шардена, утверждали в своих трактатах, что эта гора «совершенно недоступна для человечества». Это был не просто географический объект. Это был сакральный символ, место, где, по Писанию, обрёл спасение Ноев ковчег.
Ступить на него значило не только рискнуть жизнью, но и бросить вызов самому миропорядку. И вот на этой черте, где кончается вера в привычное и начинается неизвестное, стоял 62-летний Иоганн Фридрих Паррот — профессор физики, врач, член-корреспондент Петербургской академии наук. Он смотрел вверх, туда, где должен был установить крест, и уже знал, что его ждёт не только ледовый склон. Его ждала битва, которая начнётся не до, а после восхождения. Битва за правду.
Между мифом и картой: долгая дорога к подножию
Путь Паррота к этому утру был долог и извилист, как горный серпантин. Его интерес к Арарату, этой заветной точке на стыке науки и мифа, зародился почти двадцать лет назад, в 1811 году, когда он, стоя на вершине Казбека, впервые увидел вдали её величественный силуэт. Однако тогда подступиться к горе было невозможно — политическая карта региона напоминала лоскутное одеяло, сотканное из войн и границ. Всё изменилось после русско-персидской войны 1826-1828 годов, по итогам которой Восточная Армения вошла в состав Российской империи. Для учёных открылась дорога. Паррот, человек энциклопедических знаний и железной воли, сумел организовать не просто альпинистскую вылазку, а полноценную комплексную экспедицию.
В его команде были астроном, геолог, студенты-помощники. Но ключевой встречей, определившей успех всего предприятия, стала встреча в Эчмиадзине с молодым армянским диаконом и учителем — Хачатуром Абовяном. Пытливый, образованный и бесконечно преданный своей земле, Абовян стал не просто переводчиком и проводником. Он стал душой экспедиции, мостом между холодной логикой европейской науки и горячим сердцем Армении. Уже в монастыре им показали реликвию — частицу тёмного, почерневшего дерева, хранимую как фрагмент Ноева ковчега. Это был первый, зримый знак мифа, с которым им предстояло столкнуться. Две первые попытки восхождения в сентябре закончились неудачей. Снежные бури, коварные ледниковые трещины, отсутствие специального снаряжения — альпинисты шли в обычной одежде, вооружившись лишь пастушьими посохами — остановили их на отметках 3500 и 4500 метров. Но эти поражения не сломили дух, а закалили его. Каждая ночёвка в промёрзлой палатке, каждый шаг по хрустящему, зыбкому фирну были уроками. На одной из высот они установили деревянный крест — не как символ победы, а как вызов самим себе и горе. Паррот понимал: пришло время для третьего, решающего штурма.
Анатомия восхождения: хруст льда под ногами и тишина на краю мифа
Утро 27 сентября (9 октября по новому стилю) 1829 года не предвещало чуда. Оно было суровым и деловым. Ровно в шесть утра группа — Паррот, Абовян, двое студентов, шестеро местных крестьян-проводников и трое русских солдат для охраны — покинула гостеприимные стены монастыря. Их путь вначале пролегал по осыпающимся, серым склонам, где каждый неосторожный шаг вызывал мелкую каменную лавину. Затем — выход на пологий снежный язык ледника. Здесь не было кошек или верёвок в современном понимании. Их обувь скользила, посохи впивались в лёд, а дыхание, учащённое от высоты и усилия, вырывалось густыми клубами пара, которые тут же замерзали на одежде инеем.
Абовян, самый молодой и энергичный, шёл впереди, выбирая путь. Паррот, несмотря на возраст, двигался с упорством бульдога, фиксируя в уме каждую деталь для будущего научного отчёта: изменение давления, температуру, характер пород. По мере подъёма мир сузился до белого склона под ногами, свиста ветра и оглушительной тишины собственного сердца. Крестьяне один за одним отставали, не выдерживая высоты. В пятнадцать часов пятнадцать минут, преодолев последний, отчаянно крутой взлёт, они оказались наверху.
Вершина Большого Арарата (примерно 5137 метров) оказалась не острым пиком, а, как позже описал Паррот, «слегка выпуклой, почти круглой площадкой» из плотного, слежавшегося вечного льда. Вид, открывшийся с неё, был божественным и пугающим одновременно: внизу, как на ладони, извивалась лента Аракса, синело озеро Севан, а напротив высился конус Малого Арарата. Но взгляд Паррота-учёного тут же нашёл работу. Он оценил седловину между двумя вершинами, мысленно прикидывая, могли ли там остановиться обводы легендарного ковчега. Абовян же, движимый «священным рвением», достал из рюкзака небольшой деревянный крест. Он вырубил во льду яму и установил его на северо-восточном краю, чтобы символ был виден из долины. В этом жесте не было пафоса — было тихое, торжественное заявление. Заявление о том, что миф о недоступности рухнул.
Цена и дилемма: триумф наверху, суд внизу
Эйфория длилась ровно до спуска. Внизу, в мире людей и мнений, их уже ждало не ликование, а стена скепсиса. Когда Паррот представил отчёт о восхождении, чиновник Иван Шопен, автор трудов о новоприобретённом крае, публично назвал учёного лжецом. Его аргументы были просты и отражали мнение большинства: гора священна и неприступна, никакой смертный не мог на неё взойти, а значит, профессор либо заблуждается, либо сознательно обманывает ради славы. Это был не просто выпад завистника. Это было столкновение двух мировоззрений: рационально-научного, верящего в опыт и измерение, и традиционно-мифологического, охраняющего святыни от посягательств. Для многих сама мысль о том, что на Арарат можно взойти, была кощунством.
Парроту пришлось вступить в самую трудную битву в своей жизни — битву за истину. Ему пришлось добиваться высочайшего, царского расследования, собирать показания каждого участника восхождения — от студентов до солдат и крестьян, предоставлять свои безупречные научные журналы с замерами барометра и образцами пород. Его отчёт в Петербургскую академию наук превратился не в рассказ о подвиге, а в судебный документ, где каждая цифра, каждая деталь маршрута служила доказательством. Дилемма первопроходца оказалась горше, чем холод на вершине: можно ли считать победу полной, если тебе не верят? Триумф над природой оказался лишь половиной дела; вторую половину составляло преодоление человеческого неверия.
Крест во льду и крест на карте истории
В конце концов, правда восторжествовала. Точность и скрупулёзность Паррота взяли верх. Его восхождение было официально признано, а его имя навсегда вписано в историю. Но значение этого события вышло далеко за рамки спортивного достижения. Экспедиция Паррота и Абовяна положила конец эпохе мистического страха перед Араратом. Гора постепенно превращалась из библейского символа в объект научного изучения и альпинистского покорения.
Деревянный крест, установленный Абовяном, вероятно, сошёл с ледника через несколько лет, как и предполагал Паррот. Но другой крест — на карте истории познания — остался навсегда. Для Хачатура Абовяна это восхождение стало поворотной точкой. Вдохновлённый примером Паррота, он отправился учиться в Европу и стал основоположником новой армянской литературы, человеком, соединившим культуры. Сегодня на склоны Арарата водят коммерческие группы, и его вершина кажется достижимой. Но каждый, кто поднимается по его снежным полям, идёт по стопам тех, кто первым победил не только гору, но и тяжелейшую инерцию неверия. Их история — напоминание о том, что любое великое открытие, любой личный прорыв должны быть не только совершены, но и отстояны. А с каким невидимым Араратом сомнений и предубеждений приходится иметь дело вам, когда вы пытаетесь доказать свою правоту?