Мы с Джейкобом удобно устроились за журнальным столиком в офисе. За окном моросил дождик, и этот приглушённый звук как‑то особенно располагал к неспешным разговорам. В дверь постучали.
— Простите, что прерываю, — сказала секретарша.
В руках у неё был поднос с заварочным чайником и тремя изящными чашечками.
— Всё нормально, — ответил я. — Заходи Ё!
— Самое лучше, что я нашла это китайский чай que she. Он собирается ранней весной, пока листья ещё не тронуты солнцем. Не хотите попробовать?
— Ё, — выкрикнул я с улыбкой на лице.
— Да, — ответила секретарша.
— Ну ты гурманша! — сказал Джейкоб привставая с кресла. — С удовольствием попробую!
Мы с Джейкобом переглянулись. Секретарша поставила поднос на стол, присела за столик и разлила чай по пиалам. Он был прозрачный, с лёгким зеленоватым отливом. Аромат оказался травяной, но с неожиданной глубиной и ярким вкусом.
— Que she, — пояснила она, передавая нам чашечки. — Его собирают только в первые дни весны, когда почки едва раскрываются. Собираются только два первых листочка и почка, а потом выдерживаются в особых условиях. Это не просто напиток, а настоящий чайный ритуал.
Джейкоб скептически приподнял бровь, но пригубил.
— Ну? — подтолкнул я.
— Он… живой, — пробормотал Джейкоб. — Меня прям потянуло на велики дела! Но как-то нет аромата…
Секретарша улыбнулась:
— Потому что его пьют проливами, медленно повышая температуру воды. Первый пролив лёгкий, почти прозрачный. Второй уже глубже, а третий ещё насыщеннее. Так вы чувствуете как чай раскрывается, медленно отдавая вам всё, что в нём есть. Это как инвестиция. Сначала робкие шаги, потом бурный рост и в самом конце уже прибыль.
Я задумался. Секретарша пришла нас учить инвестициям. В её словах было нечто большее, чем просто чайные премудрости. Джейкоб растопырил глаза, но ничего не сказал.
— Не сочтите за дерзость, — тут же добавила она. — С людьми нужно разговаривать на их языке. Именно поэтому я привела аналогию с инвестициями.
— Аха-ха, — рассмеялся Джейкоб.
— И ведь не зря англичане сделали чай частью своей культуры, — продолжила она. — В этом есть философия управления. Мудрый человек не пытается форсировать процесс и взять всё сразу, а даёт время. Как в менеджменте. Если хочешь долгосрочного результата, нельзя торопить события. Нужно наблюдать, корректировать, но не пытаться нарушать естественный ход вещей.
Джейкоб поставил чашечку и посмотрел на неё с новым интересом:
— То есть ты хочешь сказать, что успешный инвестор — это тот, кто пьёт чай проливами?
— Я хочу сказать, что успешный человек — это тот, кто умеет ждать и находить красоту в процессе, — сказала она опустив глаза.
— Ё-маё, — не выдержал Джейкоб. — Вот это глубина мысли.
— Да, шеф, — ответила секретарша кротко смотря в пол.
«Ещё и мастер-класс по менеджменту в придачу», — подумал я, но промолчал. Мне нечего было добавить. За окном всё так же моросило, но в комнате стало как‑то теплее. Мы молча допили чай, каждый думая о своём.
***
— Ты мне на той неделе рассказывал, как твой стажёр предложил раскладывать дни недели для анализа настроений на рынке. Помнишь? Мы ещё удивились...
— Ну!
— А знаешь, что мой сегодня предложил?
— Что? — спросил с улыбкой на лице Джейкоб.
— Сезонность инвестиций, — сказал я медленно и вдумчиво. — Ну, типа, определённые месяцы, когда наиболее вероятны просадки и эмоциональные всплески. Он расписал график по секторам и провёл аппроксимацию за последние лет пятнадцать, по‑моему. Прикинь?
— Ничего себе! — выкрикнул Джейкоб. — Гений!
— Угу, — ответил я и задумчиво добавил. — Вот она, невидимая рука, обучающая людей уму‑разуму в реальном времени.
— Да, — ответил Джейкоб, смеясь. — Фондовый рынок придумали гении. Естественный отбор в действии! Бабло перетекает от идиотов к умникам.
— Не знаю как твой, а мой начал выходить в стабильный плюс. Похоже на то, что он разработал свою систему по анализу эмоционального состояния рынка, — добавил я.
— Да ну нафиг, — сказал Джейкоб, смотря в мою сторону. — Это он сам тебе рассказал?
— Нет, в том‑то и дело! Я понял это по косвенным признакам, когда он приводил примеры.
— Слушай, а нас они ещё не мониторят? — сказал Джейкоб и вскочил с кресла.
— Не знаю, — ответил я с опасением. — Что делать будем?
Джейкоб сполз в кресле еле сдерживаясь от хохота.
— Ну а какие ещё варианты, — добавил он. — Только увольнять и набирать новых...
— Да жалко… Я уже привык к своему…
— Аналогично! Может, выделим им немного денег? Пусть себе работают.
— А как нам теперь держать руку на пульсе рынка?
— Наймём новых стажёров!
— У нас нет места. Надо снимать офис больше.
— Снимем!
Мы снова развалились в креслах, погрузившись в свои дела. Я продолжал изучать энергетику и нашёл ряд статей по термоядерным проектам. Хоть эти решения всё ещё и были в области разработок, ими занимались крупнейшие мировые институты, а значит, подтасовки и подделки фактов там были не возможны. Крупные научные статьи дорожат своей репутацией и не будут публиковать сомнительные гаражные проекты.
— Кстати, о реальных проектах в области энергетики, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Наткнулся я тут на кое-что интересное. Настоящий, экспериментальный проект на базе установки типа «Стелларатор» от компании Proxima Fusion.
Джейкоб перестал печатать и поднял бровь.
— Стелларатор — это сложная, почти ювелирная конфигурация для удержания плазмы, альтернатива более распространённым токамакам. Сам факт, что кто-то решил строить на этом коммерческую компанию, уже говорил о многом.
— И что там? — спросил он без особого энтузиазма. — Ещё одна гаражная кастрюля, только размером с дом?
— Нет, — покачал я головой. — Это не гаражные фантазёры, а выходцы из Института физики плазмы Макса Планка. Они взяли реальную, рабочую установку «Wendelstein 7-X» как одну из самых совершенных в мире и основали компанию, чтобы построить на её основе прототип уже коммерческого реактора. Их цель состоит в том, чтобы не просто доказать возможность синтеза, а запустить коммерчески выгодные проекты. Это следующий шаг.
Я открыл найденные материалы и подвинул к нему. Там были сухие строки бизнес-плана, имена учёных с мировыми именами, графики дорожной карты, уходящие в 2040-е годы.
— Смотри, — я ткнул пальцем в экран. — Прошёл только первый раунд, а уже привлекли десятки миллионов евро. Среди инвесторов DeepTech фонды и венчурные подразделения энергетических гигантов. Они понимают, на что идут...
Джейкоб присвистнул, пробегая глазами по цифрам.
— Миллиардные инвестиции в перспективе на годы, если не на десятилетия, фундаментальных исследований и инженерных работ. И это только до первого работающего прототипа электростанции. — Он откинулся в кресле и я увидел в его взгляде знакомы азарт.
— И какой нам может быть от этого профит, Вин? Думаешь, никак?
Он посмотрел на меня и я понял, что это не вопрос, а утверждение, которое он хочет услышать подтверждённым.
— Это не для нас, — чётко ответил я. — Мы не тот класс инвесторов. Стратегические, почти государственные инвестиции с горизонтом в тридцать лет. Наш капитал для них пыль. Мы не можем купить долю, которая бы значила что-либо.
— То есть, мы просто вычёркиваем целую отрасль будущего? — в голосе Джейкоба прозвучало не столько разочарование, сколько вызов.
— Нет! Мы меняем угол обзора, — я перевёл взгляд с сайта Proxima Fusion на другую вкладку. Там был список публичных компаний. — Мы не покупаем мечту о термояде, а ищем наши любимые «кирки и лопаты» для тех, кто роет эту шахту.
Джейкоб медленно улыбнулся.
— Продолжай, — сказал Джейкоб откинувшись в кресле и взяв пачку с чипсами в руки.
— Все эти компании, — начал я, — им всем нужны одни и то же суперспециализированные вещи, сверхпроводящие магниты невероятной сложности и мощности. Чтобы их делать, нужны новые производства и материалы. Системы диагностики плазмы с точностью до атома — это передний край оптики и сенсоров. Высокоточные вакуумные камеры, способные выдерживать чудовищные нагрузки. Новые стали и композиты. Суперкомпьютерные симуляции для расчёта каждой детали.
Я открыл биржевые тикеры.
— Мы не можем купить Proxima Fusion, но можем искать небольшие, узкоспециализированные инженерные или научно-производственные компании, которые уже сейчас работают с этими гигантами по контрактам или могут стать их ключевыми поставщиками в будущем. Те, кто делает уникальное оборудование для научных лабораторий и разрабатывает передовые диагностические системы. Пусть это будут крошечные, нишевые игроки. Их успех будет привязан к успеху всей отрасли, но они начнут приносить реальную выручку на годы раньше, чем заработает первый коммерческий реактор.
— Стратегия инфраструктурного паразита, — заключил Джейкоб, и в его тоне звучало одобрение. — Мы не кормим слона, а торгуем сбруей, уздечками и особым кормом, который нужен только таким слонам.
— Именно. Наш профит заключён в росте целой индустрии поставщиков для передовой физики и энергетики. Пока гиганты тратят миллиарды на главную цель, их подрядчики будут тихо зарабатывать миллионы.
Мы замолчали, обдумывая стратегию работы. Перед нами был самый амбициозный горизонт из всех, что мы рассматривали.
— Это инвестиция не в компанию, — тихо сказал Джейкоб. — А в само направление и веру в то, что человечество всё-таки решит эту задачу.
— Да, — кивнул я.
— Подожди, — Джейкоб внезапно оживился, как будто его осенило. Он отодвинул ноутбук. — Мы лезем в дебри термояда, который будет через тридцать лет, если будет, а смотрим мимо того, что уже летает и работает.
— Ты про что?
— Компактные ядерные батарейки!
Я нахмурился. Он продолжил, не дожидаясь моего вопроса.
— Изотопные источники энергии на основе никеля-63. Период полураспада составляет около ста лет. Никаких движущихся частей или химических реакций. У них бета-излучение, которое даже кожу не пробьёт, если конструкция нормальная. Их уже десятилетиями используют в космосе для зондов, которые летят туда, где солнечным панелям не хватает света. Также, они уже давно используются в кардиостимуляторах нового поколения, чтобы не оперировать человека каждые пять лет для замены батареи.
Он открыл новую вкладку, быстро находя технические спецификации.
— Смотри, в чём фишка. Термояд — это попытка воссоздать звезду в миниатюре. Гигантская энергия. Высокие температуры. Масштабы. Для реализации этих проектов нужны целые новые отрасли материаловедения. А ядерная батарейка это крошечный, холодный и стабильный источник энергии на десятилетия. Технология не футуристичная, а вполне себе зрелая. Проблема не в науке, а в головах людей.
Мы оба замолчали, осознавая разницу технологий и масштабов применения. На экране рядом были две картинки. На одной был футуристичный реактор стелларатора, а на другой схема скромной ядерной батарейки размером с монету.
— Давай сравним, — начал я, мысленно строя таблицу. — Цель термоядерного синтеза в энергии для городов, заводов и всей цивилизации. Масштаб проекта в гигаваттах и национальных сетях. Сроки реализации растягиваются на пятьдесят лет. Риски в том, чтобы удержать плазму и получить чистый выход энергии. По завершении проекта, совершается переворот всей энергетики.
— Изотопные батареи на Ni-63 или им подобных, — подхватил Джейкоб. — Разработаны для автономных устройств, где замена батареи невозможна или нежелательна. Мощность небольшая, но они используются уже сейчас. Риски то, в основном не инженерные, а социальные и регуляторные.
— Угу, — добавил я.
— Слушай, а может намерено людей запугали страшилками насчёт ядерных батарей, чтобы не пустить эту технологию в массы? — задумчиво произнёс Джейкоб.
— Да ну, перестань! Везде тебе теории заговора мерещатся, — ответил я ему с улыбкой на лице. — Самый главный стопор для этой зрелой, работающей и безопасной технологии банальная боязнь социума ко всему, что имеет приставку «ядерный» или «радиоактивный». Ну и к тому же, эти проекты по сути не пересекаются. У них разные цели.
— Именно! — Джейкоб ударил кулаком по столу. — Люди носят в карманах телефон с литиевой батареей, которая может загореться от перегрева и которую нужно менять каждый день, но они в ужасе от идеи имплантировать себе кардиостимулятор с источником энергии, которого хватит на всю жизнь, потому что там внутри «какая-то радиация». Хотя доза от него за год будет меньше, чем от одного перелёта через океан или от гранита в отделке их же кухни!
— Это иррациональный страх, укоренённый культурой, — констатировал я. — Чернобыль, Фукусима, ядерное оружие в фильмах. В массовом сознании нет разделения на ядерный реактор и крошечный изотопный источник. Для них это одна и та же радиация. Эту стену не пробить техническими спецификациями или отчётами по безопасности.
Джейкоб задумался, глядя в окно.
— Значит, инвестиционный тезис здесь строится не на прорыве в технологиях, а на преодолении социального табу? На том, что общество когда-нибудь научится отличать ядерную бомбу от кардиостимулятора?
— В каком-то смысле, — согласился я. — Но это слишком зыбко. Есть более прагматичный угол. Смотреть на компании, которые работают не на потребительский рынок, где этот страх сильнее всего, а на бизнес сегменты. Космос, оборонка, телекоммуникационная инфраструктура в Арктике, подводные датчики, долговременные системы мониторинга на объектах критической инфраструктуры. Там решения принимают не испуганные обыватели, а инженеры и военные, которые считают в цифрах, эффективности и надёжности.
— Так мы возвращаемся к «киркам и лопатам»? — уточнил Джейкоб.
— Да. Но на этот раз «кирки» — это не оборудование для термояда, а экспертиза в области радиационной безопасности, получения лицензий и работы с регуляторами. Ценность компании в этой области будет определяться не только её технологией, но и её умением легально и безопасно довести эту технологию до конкретного, нишевого применения, минуя общественные страхи.
Мы замолчали, каждый думая о своём. С одной стороны был термояд, чей вызов заключался в области физики и инженерии, а с другой скромные ядерные батарейки, чья главная проблема была в области общественного восприятия и бюрократии.
— Иронично, — произнёс Джейкоб. — Будущее, возможно, зависит не от того, сможем ли мы зажечь маленькое солнце, а от того, сможем ли мы объяснить людям, почему крошечная, безопасная капсула с никелем-63 в их грудной клетке — это не конец света, а начало новой, более удобной жизни.
— И от того, найдём ли мы компанию, которая умеет это объяснять регуляторам так, чтобы они выдали разрешение, — добавил я.
— Так, стоп, — Джейкоб поставил локти на стол, сцепил пальцы. — Давай продумаем всё до конца. Вот он, этот куб размером с системный блок. Молчит. Не греется. Покупаешь, бросаешь его в подвал и забываешь на всю оставшуюся жизнь. Дом с бассейном, тёплые полы, зарядка для двух электромобилей, мастерская с ЧПУ. Всё от него. Что дальше?
— Дальше конец эре мегаполисов в том виде, в каком мы их знаем, — сказал я, чувствуя, как мозг начинает раскручивать эту мысль с непривычной скоростью. — Децентрализованная энергетика? Она не просто возможна, а становится неизбежной. Происходит революция в социальных процессах. Вся наша цивилизация построена вокруг точек концентрации энергии, угольных бассейнов, газовых месторождений, плотин и атомных станций. Люди селились и селятся там, где есть доступ к дешёвой энергии. Убери этот магнит и что удержит человека в каменном каньоне города с бешеным ритмом и неподъёмной арендой?
— Он берёт куб, жену, детей, дрона с доставкой и уезжает в тот самый лес, о котором все мечтают в понедельник утром, — продолжил Джейкоб. Его взгляд стал отстранённым, будто он уже видел этот исход. — Или на берег моря, или в горы. Энергия есть. Вода из скважины. Спутниковая связь. Работа удалённо. Город теряет монополию на комфорт. Фактически, он теряет рычаг управления обществом. Дальше больше!
Наступила тишина. Я на секунду представил мир без городов.
— А теперь подумай, Вин, — тихо сказал Джейкоб. — Станет ли государство, просто наблюдать как его главный инструмент контроля через зависимость гражданина от централизованной инфраструктуры утерян? Первое, что они сделают, начнут всё это регулировать. Лицензии на использование. Дистанционный мониторинг выработки и потребления. Налог на «энергетическую независимость». Или что ещё хитрее…
— Земля, — выдохнул я. — Она станет новым узким местом и главным дефицитом. Чтобы не было соблазна разбежаться по лесам, право на участок для постоянного проживания и подключения энергии, будет стоить космических денег или будет опутано такими регуляторными барьерами, что проще остаться в таунхаусе на окраине. Твоя утопия свободного переселенца разобьётся не о технологию, а о градостроительный кодекс и кадастровую стоимость. Они сделают землю дорогой не физически, а бюрократически.
Джейкоб кивнул, подхватывая нить.
— Косвенные проявления… Давай по отраслям. Что станет с образованием? Зачем тащить ребёнка в переполненную школу через весь город, если у тебя есть энергия для мощного интернета, голографический проектор и доступ к лучшим в мире курсам в метавселенной? Физические школы останутся только для избранных и сразу станут элитными клубами. А что с медициной? Домашние диагностические модули, телемедицина, холодильник для хранения индивидуальных лекарств, напечатанных по твоему геному. Больницы останутся только для сложных операций. Врач станет такой же удалённой профессией, как IT-специалист.
— Работа, — добавил я. — Она уже трансформируется. Но с независимым источником энергии, ты не привязан даже к розетке в коворкинге. Фриланс, цифровые кооперативы, децентрализованные автономные организации. А что с заводами будущего? Это будут не огромные комбинаты, а распределённые сети мини-фабрик в пригородах, где каждый делает свою деталь на 3D-принтере, а потом всё собирается дронами. Логистика рухнет и переродится заново.
— И главное, — Джейкоб посмотрел на меня с тем самым хищным блеском в глазах, который бывал у него перед самыми революционными разоблачениями. — Мы должны учесть неизбежные противоречия и фундаментальные изменения!
— То есть? - спросил я не совсем понимая, о чём речь.
— Безопасность и контроль! Нужны будут системы удалённого контроля энергетических установок, чипы, прошивки и «цифровые пломбы». Кибербезопасность для домашних энергосетей будет особенно востребована. Это огромный рынок.
— Нуууу, согласен, — протянул я.
— Новая логистика и связь, — продолжил Джейкоб. — Если люди рассредоточатся, взрывной рост спроса будет на дроны доставки, низкоорбитальные спутники и технологии связи в глуши.
— Тут не поспоришь, — с улыбкой ответил я и представил рой дронов жужжащих в воздухе.
— Ну и самое главное, это психология и социальная инженерия, — подытожил Джейкоб. — Будут создаваться новые формы цифровых сообществ, сервисы для удалённой жизни, платформы, которые создают иллюзию принадлежности к чему-то, чтобы человек в лесу не сходил с ума. Нужны передачи по ТВ о «ценности сообщества», «опасности изоляции», «потере человеческого в цифровом мире», чтобы убедить часть людей добровольно остаться в городах.
Мы замолчали, ошеломлённые масштабом картины, которую сами же нарисовали. Технология децентрализованной энергетики переставала быть просто источником энергии, а становилась мощнейшим драйвером социальных изменений.
Продолжение в книге "Умник", Романофф Дмитрий