ТО, О ЧЁМ ВАМ НЕ РАССКАЖУТ
В воспоминаниях лагерников Колыма до 1938 года воспринималась как «самый либеральный режим во всём ГУЛАГе».
Воспоминания московского экономиста Алексея Яроцкого (его посадили на 5 лет, по собственным словам, «кто-то из сослуживцев написал целый роман о том, что мы присвоили казённые деньги и держали притон, куда водили сотрудниц управления; женщина, за которой я раньше ухаживал, писала о моих антисоветских высказываниях»):
«Я попал на Колыму весной 1936 г., т.е. через четыре года после начала работы «Дальстроя».
Берзиным (начальник Дальстроя ГУЛАГа до декабря 1937 года) была разработана гуманная и очень эффективная система. Прежде всего, все заключённые были расконвоированы и считались условно освобождёнными. Ничего подобного в других лагерях не было. Каждый становился опять человеком. Пребывание на Колыме зависело от того, кто как работал, т.е. действовала система зачётов, автоматически, без решения суда сокращавших срок за перевыполнение норм выработки.
За труд каждый получал зарплату по ставкам вольнонаёмных, в два раза превышавшим ставки на «материке». За питание и одежду удерживалось 370 рублей в месяц, а заработок забойщика был 1000–1500 рублей. В Москве же в министерстве я зарабатывал 600 рублей. Если прибавить к этому право работать по специальности и общую гуманную атмосферу, то вообще казалось, что это не лагерь, а поселение людей, которых просто мобилизовали на освоение Севера.
Среди заключенных было много казаков и раскулаченных. Со свойственным крестьянину трудолюбием они работали, как черти, а деньги переводили домой «на корову».
Интересна была и так называемая «колонизация»: человек заключал договор с «Дальстроем», где он обязывался сверх установленного судом срока пробыть на Колыме ещё 10 лет. За это ему давали ссуду на постройку дома, корову и, самое главное, привозили семью. Я мечтал подписать такой договор, но брали преимущественно раскулаченных в надежде, что они действительно осядут на землю.
Бывший кулак и казак-белогвардеец становился товарищем и получал возможность увидеть своих детей и жену.
На берегу Охотского моря возникли поселки колонистов Новая-Веселая, Ола, Тауйск, Армань и другие. Колонистам давали фураж по государственным ценам, а мясо разрешали продавать на базаре в Магадане – так за 2-3 года проблема мяса на побережье была разрешена. Основным занятием в этих посёлках было овощеводство и рыболовство.
Старые лагерники, побывавшие в других лагерях, говорили, что это курорт. Питание делилось по трём категориям работающих – стахановцы, ударники и общие. Главным в меню была крупа – супы из гороха, пшена, заправленные мясными консервами, на второе каша с вареной или жареной кетой. Кета стояла в бочках около столовой и отмокала, так как доставлялась в крепко соленом виде; каждый мог взять, сколько хотел. Хлеб в ларьке был без нормы по 90 копеек килограмм, при заработке от 500 до 1500 рублей хлеб не был проблемой».
(С приходом Ежова лагерникам Колымы объявили, как вспоминает Яроцкий, что «теперь тюрьма станет тюрьмой, а не курортом, как раньше»)
Шаламов много и с приязнью вспоминал лагерь в Березняках. Говорил, что лагерники жили лучше, чем на воле.
А «Русский дневник» Теодора Драйзера? Он пришёл в тюрьму Бутырку. Беседует там с заключёнными – без присутствия администрации, только со своей переводчицей-американкой (ставшей его любовницей), т.е. с глазу на глаз. И он поражается гуманизму тюремной системы СССР (это ноябрь 1927 года). Например, после отсидки трети срока даже сидевших по тяжким статьям, вроде убийства, отпускали на выходные и на праздники домой на каникулы. Максимальный срок заключения, кстати, тогда был 10 лет. За хорошее поведение и работу срок в 10 лет сокращался до 6 лет.
Отдельно Драйзера поразило то, что заключённые Бутырки играли в баскетбол и к ним в тюрьму приходили читать лекции профессора.
И он говорит, что США до советского тюремного гуманизма – очень далеко, Америка выглядит просто социально-культурным зверем по сравнению с Советами.
