Парилка. История в бане.
Дед, парильщик в третьем поколении, называл баню на Крещение не мытьём, а «перерождением в чистоте». И я, его городской внук, приехал 19 января не просто попариться, а пройти этот обряд.
Всё было иначе с самого утра. Мороз стоял такой, что воздух звенел, как хрусталь. «Сегодня вода помнит, что она живая, — сказал дед, занося в предбанник охапку дров. — И пар должен помнить то же самое».
Первое правило Крещенского пара — неторопливость.
Мы не бежали в парилку. Дед растопил печь не осиной, а ольхой — «огонь мягкий, ласковый, как раз для души». Пока камни набирали жар, мы пили травяной чай из термоса: чабрец, мята, лист смородины. «Внутрь тоже надо подготовить храм», — усмехнулся старик.
Второе правило — особый веник.
Он принёс не один, а три. Берёзовый — «для тела, чтоб все хвори вытянуть». Липовый — «для души, чтоб светло стало». И главный, завёрнутый в холстину — можжевеловый, собранный ещё по первому снегу. «Это для духа. Колючий, строгий. Им не столько бьют, сколько касаются. Как благословение».
Перед первым заходом дед не дал мне даже ложки воды на каменку. «Сначала войди и поклонись. Поздоровайся. Дай телу вспомнить жар».
Третий, главный ритуал — живой пар.
Он лил на раскалённые камни не простую воду, а настой из замороженных с лета трав: иван-чая, зверобоя, ромашки. Пар поднимался не ядовито-сухим столбом, а влажным, душистым облаком. Он не обжигал, а обволакивал, как тёплое одеяло. «Это и есть Крещенский пар, — прошептал дед в густом мареве. — Он не греет, он очищает. Каждая капля — как святая вода. Дыши. Вдыхай свет».
Мы молчали. В тишине, прерываемой лишь шипением камней, я впервые за долгие годы слушал своё тело. Мы парились бережно, не до изнеможения, а до состояния лёгкости, когда границы между телом и паром стираются.
И кульминация — ледяное крещение.
«Жар раскрыл все двери в тебе, — сказал дед, выводя меня на крыльцо. — Теперь надо их запечатать светом». Во дворе ждала прорубь в бочке, которую он с утра наполнил колодезной водой и выставил на мороз. Лёд на поверхности сверкал под звёздами.
Сердце заколотилось от одного взгляда. Но тело, распаренное, почти невесомое, жаждало этого. Окунаясь, я не почувствовал шока. Было мгновенное, ослепительное ощущение тишины. Абсолютной, кристальной чистоты внутри и снаружи. Ни мысли, ни звука. Только звёздное небо над головой и чувство, будто с меня стекает не вода, а тонкая, невидимая короста суеты и усталости.
Возвращаясь в предбанник, я не дрожал. По телу разливалось ровное, спокойное тепло, идущее изнутри. Мы пили теперь мёд, разведённый в тёплой воде, с кусочком ржаного хлеба.
«Вот теперь ты чист, — сказал дед, глядя на меня своими светлыми, как у ребёнка, глазами. — Баня в обычный день смывает грязь. А баня в Крещение смывает тяжесть. Ту, что копится за год в плечах и в сердце. Ты теперь как этот новый лёд — прозрачный и крепкий».
Лежа потом на полке, завернувшись в простыню, я смотрел, как тени от печной дверцы танцуют на стене. Я чувствовал себя не просто отдохнувшим. Я чувствовал себя... обновлённым. Не физически, а как-то глубже. Будто внутри действительно кто-то перевернул страницу, и следующая была чистой, без помарок.
Когда мы выходили из бани под утро, уже по-настоящему уставшие и счастливые, на востоке занималась первая, бледно-розовая полоска зари. Воздух по-прежнему звенел от мороза, но я его больше не боялся. Я был частью этого хрустального мира. Частью этого тихого, святого утра.
Потому что правильное парение на Крещение — это не про температуру и веники.
Это про намерение. Про то, чтобы войти в жар — со всеми своими мыслями и тяготами, и выйти на мороз — облегчённым, прощённым и готовым начать новый виток года с чистого, светлого листа.
«Мыться — это совершенно бытовая процедура, чисто, если можно так сказать, техническая. И, если вы моете голову и моетесь не вместо того, чтобы пойти на службу, и это никак не препятствует вашему участию в богослужении, то мойтесь, убирайтесь, стирайте на здоровье», — рассказал протоирей Андрей Ефанов журналу «Фома».