Ночь пролетела незаметно. Наступило утро, а мы все беседовали.
— И всё же я не пойму тебя, — сказал он, глядя в мне глаза, как будто искал там найти ответ, который сам давно потерял. — Уже который год ты бродишь по краю, будто ищешь истину где-то между кадилом и колодцем. А в душе — только тревога да сомнения. Что не так с православием? Оно ведь родное, наше…
Я помолчал. За окном скрипнула калитка — дети вернулись с прогулки, неся в руках крынку со свежем молоком. Пахло сеном, берёзой и чем-то древним — как в те времена, когда люди ещё слышали шёпот домового за печкой.
— А ты сам-то почему веришь? — спросил я. — Ты ведь тоже не святой. Не каждый день встаёшь на молитву, не каждое воскресенье в храме. Но стоит кому-то сказать слово против Церкви — и ты встаёшь, как на страже. Почему?
Он махнул рукой:
— Да брось! Ты же знаешь, как у нас бывает. Вера — она не в обрядах, а в сердце. Хотя… — он запнулся. — Хотя порой и сердце не знает, во что ему биться.
— Вот именно, — улыбнулся я. — Поэтому я и не отвечаю на такие вопросы. Потому что ответ — это уже попытка навязать. А в вере не должно быть насилия. Ни над собой, ни над другими.
Он вздохнул:
— Ладно, раз уж мы друзья… Скажи хоть что-нибудь. Просто, по-человечески.
— Хорошо, — кивнул я. — Только сначала ответь: ты понимаешь, что такое матрёшка?
— Ну, игрушка. Русская. Складная.
— Не игрушка. Символ. Каждая фигурка внутри — не просто копия, а отражение другого мира. Внутри бабушки — мать, внутри матери — дочь, внутри дочери — искра, что ещё не родилась. Так и в нашей вере. В православии — всё. От древнего трепета перед священным камнем до высот афонского безмолвия. От благоговейного крестного знамения до споров о сущности Божественной Тьмы у Дионисия Ареопагита. Всё есть. Всё умещается. Как в матрёшке.
Он задумался:
— Но ведь это же… ересь. Монахи на Афоне такого не говорят.
— Конечно, не говорят. Им нельзя. Им нужен — порядок. Чёткие правила, чёткие границы. Потому что большинство людей не готовы к свободе. Им нужна ограда, за которой — безопасность. А кто выходит за неё… тому дорога открыта. Но и опасность — тоже.
— И что же делать?
— Ничего особенного. Просто помни: двери ада закрываются изнутри. А все остальные — всегда открыты. Даже если на них висят цепи из золотых реликвий.
— Реликвий? — переспросил он.
— Да. Знаешь, сколько гвоздей с Креста я видел? Столько, что Христос, выходит, был распят на целом заборе. А черепов Иоанна Крестителя — минимум два: один — взрослого, другой — двенадцатилетнего. Говорят, третий нашли в подвале у одного батюшки — в банке с солёными огурцами.
Он рассмеялся — впервые за весь наш долгий разговор.
— Так ты всё-таки считаешь, что всё это… обман?
— Нет. Я считаю, что всё это — зеркало. Кто-то видит в реликвии Бога. Кто-то — бизнес. А кто-то — просто старую кость. Но важно не то, что лежит в кивоте. Важно — что живёт в тебе, когда ты на неё смотришь.
Он долго молчал. Потом тихо сказал:
— А ты всё-таки не выносим.
— Зато честен, — усмехнулся я. — А теперь иди. И не спорь о вере. Ни с кем. Как говорил старец Амвросий: «Не надо. Потому что никому ничего не докажешь, а сам только расстроишься».
Он кивнул. Встал. На пороге обернулся:
— А какая, по-твоему, лучшая религия?
— Та, — ответил я, — в которой человек не боится быть человеком. Даже перед Богом.