Глава 13. Буря
К полудню статью Волкова расшарили тысячи раз.
Вера листала ленту — везде одно и то же. «Жена олигарха заказала подростка». «Кровавые тайны Барвихи». «Мальчик из Калиново против клана миллиардеров». Заголовки один другого громче, комментарии — сотнями.
Писали разное. Кто-то поддерживал, кто-то не верил. Кто-то уже запустил сбор денег — «на лечение и адвокатов». Вера не просила, но люди сами.
Телефон разрывался. Журналисты, блогеры, какие-то телеканалы. Всем нужно интервью, эксклюзив, комментарий. Вера отвечала коротко: «Говорите с адвокатом». И сбрасывала.
Краснов позвонил ближе к вечеру.
— Прокуратура зашевелилась. Следственный комитет открыл дело. Галину вызвали.
— Арестуют?
— Рано. Она пока свидетель. Но это ненадолго.
— Воронов?
— Выкручивается. Его люди уже разослали заявление: мол, Сергей Павлович ни при чём, жена действовала сама, он в шоке и готов помогать следствию.
Вера хмыкнула.
— Сливает её.
— Именно. Классика жанра.
Утром следующего дня — звонок от Дёмина.
— Бурова взяли.
Вера не сразу поняла.
— Кого?
— Начальника охраны. Того, кто командовал операцией. Сидит в изоляторе, поёт соловьём.
— Что говорит?
— Что Галина лично давала указания. Что встречались несколько раз, обсуждали детали. Что он только исполнитель.
— Доказательства есть?
— При обыске нашли записи. Телефонные переговоры, переписка. — Дёмин помолчал. — Она не особо шифровалась. Видимо, думала — кто посмеет тронуть жену Воронова.
— Посмели.
— Ага. — В голосе капитана слышалось что-то похожее на удовольствие. — Знаете, Вера Сергеевна, я двадцать лет в органах. Такие дела обычно разваливаются на полпути. Звонок сверху, и всё — «недостаточно оснований». А тут... тут, похоже, доведут.
— Почему?
— Шум большой. Вся страна смотрит. Замять не выйдет.
Вера положила трубку. Села у окна.
Может сработать. Может, правда сработать.
После обеда приехала Людмила.
Ворвалась в палату, сгребла Веру в охапку.
— Дура! Могла же позвонить! Я тут с ума схожу, читаю эти новости, а ты молчишь!
— Не до звонков было, Люд.
— Ага, конечно. — Людмила отпустила её, оглядела с ног до головы. — На тебе лица нет. Когда спала последний раз?
— Не помню.
— Вот и я о том. — Она усадила Веру на кровать. — Всё, хватит геройствовать. Я с Лёшкой посижу, а ты — отдыхать.
— Люда, не надо...
— Надо. Ляг и закрой глаза. Это приказ.
Вера хотела спорить, но сил не осталось. Легла, накрылась одеялом. Уснула мгновенно — будто выключили.
Разбудил её голос диктора из телевизора.
Людмила сидела рядом, смотрела новости. На экране — Галина. Выходит из какого-то здания, прикрывает лицо сумочкой. Вокруг — толпа журналистов, вспышки камер.
«...допрошена в качестве подозреваемой. По информации наших источников, ей могут предъявить обвинение в организации покушения на убийство...»
— Гляди, — Людмила кивнула на экран. — Красавица попала.
Вера села, протёрла глаза.
На экране — уже Воронов. Идёт к машине, не отвечает на вопросы. Лицо — серое, постаревшее.
«...отрицает свою причастность. Адвокаты бизнесмена заявляют, что их клиент не знал о действиях супруги...»
— Козёл, — сказала Людмила. — Жену топит, чтоб самому выплыть.
— Он всегда таким был. Просто раньше это не видели.
Вера встала, подошла к окну. Москва за стеклом — огни, машины, обычный вечер. А где-то там, в этих домах, в этих кабинетах — рушится империя. Разваливается семья. Летят карьеры и судьбы.
Из-за одного письма. Которое написал одиннадцатилетний мальчик.
— Мам?
Она обернулась. Лёша не спал, смотрел на неё.
— Её посадят?
— Не знаю, сынок. Может, и посадят.
— А потом? Что с нами будет потом?
Вера подошла, села рядом.
— Потом поедем домой. Ты долечишься, вернёшься в школу. Заживём, как раньше.
Лёша покачал головой.
— Как раньше не получится.
— Почему?
— Потому что мы другие стали. Ты и я. — Он помолчал. — Я вот думаю иногда: если бы я тогда не написал это дурацкое письмо...
— То ничего бы не изменилось. — Вера взяла его за руку. — Они бы нашли другой повод. Или не нашли бы — и ты бы никогда не узнал, кто твой отец на самом деле. Какая у него семья.
— Уроды они, а не семья.
— И это тоже.
Они посидели молча. За окном совсем стемнело. Людмила тихо вышла в коридор — дать им побыть вдвоём.
— Мам, — сказал Лёша. — А тот мужик... ну, Максим. Он где сейчас?
— Не знаю. Уехал куда-то.
— Он нормальный был. Не как остальные.
— Да. Нормальный.
— Он тебе нравился?
Вера не ответила. Просто погладила сына по голове.
За окном зажигались огни. Город жил своей жизнью. А они — своей.
Новой.
Показания
Через неделю Веру вызвали в Следственный комитет.
Здание на Технический переулок — серое, казённое. Длинные коридоры, запах хлорки, люди с папками. Вера шла за конвоиром и думала: вот оно. Началось.
Следователь оказался молодым — лет тридцать, не больше. Коротко стриженый, в очках. Представился: Игнатов Дмитрий Сергеевич.
— Присаживайтесь, Вера Сергеевна. Чай, кофе?
— Воды, если можно.
Он налил из кулера, поставил стакан перед ней.
— Понимаю, что всё это тяжело. Постараюсь не затягивать.
Вера кивнула. Руки немного дрожали — она спрятала их под стол.
Игнатов включил диктофон.
— Расскажите, пожалуйста, как вы узнали о том, что наезд на вашего сына был умышленным.
И Вера рассказала. Всё с самого начала. Про аварию, про больницу в Калиново, про поездку в Москву. Про Воронова, про деньги, про Максима. Про Нину и её слова на кладбище. Про похищение в ту ночь.
Игнатов слушал, делал пометки. Иногда задавал вопросы — уточнял даты, имена, детали.
Когда она закончила, он откинулся на стуле.
— Вы понимаете, что ваши показания — ключевые?
— Понимаю.
— И что защита будет давить? Искать несоответствия, пытаться дискредитировать?
— Пусть пытаются.
Игнатов чуть улыбнулся.
— Хорошо. Тогда пройдёмся ещё раз. С самого начала. Медленно и подробно.
Они просидели четыре часа.
Лёшу допрашивали отдельно — в присутствии психолога и адвоката.
Вера ждала в коридоре, грызла ногти. Краснов сидел рядом, листал какие-то бумаги.
— Не волнуйтесь, — сказал он, не поднимая глаз. — Парень крепкий. Справится.
— Он ребёнок.
— Он свидетель. И потерпевший. Его слово весит много.
Дверь открылась. Вышел Лёша — бледный, но спокойный. За ним — женщина-психолог.
— Всё хорошо, — сказала она Вере. — Ваш сын держался отлично. Очень последовательные показания.
Лёша подошёл к матери.
— Мам, я рассказал про письмо. Про то, как написал Воронову. Они спрашивали, зачем. Я сказал — хотел найти отца. Просто хотел знать, кто он.
— Правильно сделал.
— Они сказали, что я не виноват. Что это не я начал. Это она начала. Галина.
Вера обняла его.
— Так и есть, сынок. Так и есть.
Вечером позвонил Волков.
— Вера Сергеевна, есть новости. Галине предъявили обвинение. Официально.
— Какое?
— Организация покушения на убийство. Статья сто пять, часть вторая. До двадцати лет.
Вера села. Ноги не держали.
— Двадцать лет?
— Это максимум. Реально дадут меньше — лет восемь-десять. Но всё равно — серьёзно.
— А Воронов?
— Пока чист. Его адвокаты работают на опережение. Представляют его жертвой — мол, жена всё делала за его спиной, он не знал.
— Враньё.
— Конечно, враньё. Но доказать сложно. Нина мертва, Буров валит всё на Галину, других свидетелей нет. — Волков помолчал. — Разве что...
— Что?
— Максим. Если бы он дал показания против отца... Но он исчез. Никто не знает, где он.
Вера молчала. Думала о Максиме — где он сейчас? Жив ли?
— Ладно, — сказал Волков. — Главное — дело движется. Галина под подпиской о невыезде. Скоро суд.
— Когда?
— Через месяц-два. Может, раньше, если повезёт.
Он попрощался и отключился.
Вера сидела в темноте. За окном — ночная Москва. Где-то там Галина сидит в своём особняке, под подпиской. Пьёт вино, наверное. Или плачет. Или строит планы, как выкрутиться.
А может, уже поняла — не выкрутится.
Через три дня выписали Лёшу.
Врачи сказали — реабилитация идёт хорошо. Через месяц начнёт ходить с костылями. Через три — сам. Молодой организм, говорили. Восстанавливается быстро.
Вера подписала бумаги, собрала вещи. Лёша сидел в инвалидной коляске — временно, пока не окрепнет.
— Куда теперь? — спросил он.
— Домой. В Калиново.
— А как же суд?
— Вызовут — приедем. Краснов обещал держать в курсе.
Они вышли из клиники. У входа ждала машина — Людмила договорилась с каким-то знакомым. Помогла загрузить коляску, усадила Лёшу на заднее сиденье.
— Ну что, герои? — спросила она, садясь за руль. — Готовы возвращаться в нормальную жизнь?
— Готовы, — сказала Вера.
Машина тронулась. Москва поплыла за окном — дома, улицы, люди. Город, в который она приехала месяц назад — сломленная, отчаявшаяся. Город, из которого уезжала теперь — другая.
Лёша смотрел в окно, молчал. Потом сказал:
— Мам, а мы сюда ещё вернёмся?
— На суд — да. Потом — не знаю.
— Я бы не хотел.
— Почему?
Он повернулся к ней.
— Тут всё... неправильное какое-то. Люди, дома. Все притворяются. Улыбаются, а сами думают, как тебя кинуть.
— Не все.
— Но многие. — Лёша отвернулся к окну. — В Калиново проще. Там видно сразу — кто хороший, кто гад.
Вера улыбнулась.
— Это точно.
Они выехали на МКАД. Впереди — пятьсот километров до дома. Пятьсот километров, чтобы всё обдумать. Всё пережить.
Вера откинулась на сиденье, закрыла глаза.
Домой. Наконец-то домой.
Калиново
Дом встретил их тишиной.
Вера открыла дверь, вкатила коляску с Лёшей. Пахло пылью и чем-то затхлым — окна не открывали больше месяца.
— Фу, — сказал Лёша. — Как в склепе.
— Сейчас проветрим.
Вера распахнула окна, впустила холодный осенний воздух. Людмила уже гремела на кухне — ставила чайник, разбирала сумки.
— Холодильник пустой! — крикнула она. — Завтра схожу на рынок, затарюсь.
— Люда, не надо...
— Надо. Ты месяц нормально не ела. Отъедайся теперь.
Вера не стала спорить. Прошла по комнатам — всё то же, что было раньше. Старый диван, телевизор, книжные полки. Фотографии на стене: Лёша маленький, Лёша в первом классе, Лёша на рыбалке с соседом-дядей Колей.
Всё то же — но другое. Будто она смотрела чужими глазами.
— Мам, — позвал Лёша из своей комнаты. — Помоги пересесть.
Она помогла ему перебраться на кровать. Он откинулся на подушку, вздохнул.
— Хорошо дома.
— Хорошо.
— Только странно как-то. Вроде всё знакомое, а вроде и нет.
Вера села рядом.
— Мы долго не были. Отвыкли.
— Не в этом дело. — Лёша смотрел в потолок. — Просто... раньше я тут сидел и мечтал. Про отца, про Москву, про другую жизнь. А теперь...
— А теперь?
— Теперь не хочу никакой другой жизни. Хочу эту. Свою.
Вера погладила его по голове. Ничего не сказала — и не надо было.
На следующий день пошли слухи.
Маленький город — все всё знают. Соседи шептались у подъездов, в магазине замолкали, когда Вера заходила. Смотрели — кто с сочувствием, кто с любопытством, кто с осуждением.
Вера старалась не обращать внимания. Не получалось.
— Слышала, что Зинка из второго подъезда говорит? — Людмила влетела к ней вечером, красная от злости. — Говорит, ты сама во всё впуталась. Деньги у богатеев вымогала, а когда не вышло — настрочила на них.
— Пусть говорит.
— Как это — пусть?! Да я ей...
— Люда. — Вера взяла подругу за руку. — Не надо. Люди всегда болтают. Пройдёт время — забудут.
— А если не забудут?
— Тогда буду жить с этим. Не впервой.
Людмила сникла.
— Ты слишком спокойная. Я бы уже всем глаза повыцарапывала.
— Знаю. Поэтому я тебя и люблю.
Они обнялись. Постояли так — две женщины в маленькой кухне, в маленьком городе, на краю большой истории.
Через неделю Лёша начал заниматься с репетиторами.
Школу пропустил почти четверть — надо было догонять. Учителя приходили на дом, сидели по два-три часа. Математика, русский, английский.
Лёша ворчал, но занимался. Говорил — не хочу оставаться на второй год. Не хочу, чтобы жалели.
Вера смотрела на него и удивлялась. Месяц назад — мальчик, который мечтал о богатом папе. Сейчас — подросток, который точно знает, чего хочет. И чего не хочет.
Катастрофа изменила его. Сломала — и собрала заново. Крепче, чем было.
В середине октября позвонил Краснов.
— Вера Сергеевна, назначили дату. Двадцать восьмое ноября. Предварительное слушание.
— Так быстро?
— Дело на контроле. Сверху давят — хотят показательный процесс.
— Нам надо приехать?
— Пока нет. На предварительном будут только адвокаты и обвиняемая. Вас вызовут позже — когда начнётся основное слушание.
— Хорошо.
— И ещё... — Краснов замялся. — Есть информация, что защита Галины будет строить линию на невменяемости.
— В смысле?
— В смысле — скажут, что она была не в себе. Стресс, депрессия, помутнение рассудка. Мол, не понимала, что делает.
Вера сжала телефон.
— Она прекрасно понимала.
— Я знаю. Но это классический ход защиты в таких делах. Если признают невменяемой — вместо колонии отправят на принудительное лечение. Пару лет в клинике, а потом — на свободу.
— Это несправедливо.
— Это закон. — Краснов вздохнул. — Но не факт, что прокатит. Экспертиза покажет. Судья тоже не дурак — видит, когда симулируют.
— А Воронов?
— По-прежнему свидетель. Обвинение ему не предъявили.
— Выкрутился, значит.
— Пока — да. Но дело не закрыто. Если всплывёт что-то новое...
— Не всплывёт. Он умеет прятать концы.
Краснов промолчал. Возразить было нечего.
Вечером Вера сидела на крыльце, смотрела на звёзды.
В Калиново небо другое — не как в Москве. Там звёзд не видно, слишком много света. А тут — россыпь, от горизонта до горизонта.
Она думала о Галине. О женщине, которая решила убить ребёнка ради денег и статуса. Которая сидит сейчас в своём особняке и, наверное, тоже смотрит на небо. Думает, как выкрутиться.
Невменяемость. Надо же придумать.
Дверь скрипнула. Вышел Лёша — на костылях, осторожно.
— Мам, ты чего тут?
— Воздухом дышу. А ты почему не спишь?
— Не спится. — Он сел рядом, прислонил костыли к перилам. — Думаю.
— О чём?
— О разном. — Лёша помолчал. — Мам, а ты скучаешь? Ну, по Москве. По всему этому.
— Нет.
— Совсем?
Вера подумала.
— По Максиму, может, немного. Он хороший человек. Помог нам, хотя мог и не помогать.
— А он не звонил?
— Нет. Исчез.
Лёша кивнул.
— Может, так лучше. Ему, в смысле. Подальше от всей этой грязи.
— Может.
Они сидели молча. Над головой — звёзды. Вокруг — тишина. Маленький город спал.
— Мам, — сказал Лёша. — Спасибо.
— За что?
— За всё. Что не сдалась. Что боролась. Что... — Он запнулся. — Что веришь в меня.
Вера обняла его. Прижала к себе крепко.
— Я всегда буду в тебя верить. Слышишь? Всегда.
Они просидели так до полуночи. Потом ушли в дом, легли спать.
А небо над Калиново продолжало гореть звёздами — равнодушное и прекрасное.