Мне 18 лет. Но есть вещь, которая превращает меня из почти взрослой, разумной девушки в семилетнего перепуганного зайчонка. Мужской крик!
Не просто раздраженное ворчание или спор на повышенных тонах. Именно крик. Резкий, громовой, рвущий воздух. Тот, от которого сжимается желудок и перехватывает дыхание.
До семи лет я жила в аду, упакованном в тридцать квадратных метров старого деревенского дома. Папа – не папа, а отец. Огромный, пахнущий потом и перегаром. Его голос был главным погодным явлением в нашем доме. Тишина означала «затишье перед бурей». А буря приходила всегда.
Я помню, как мама пыталась стать невидимкой, притихнуть у плиты. Но он находил повод. Не так посмотрела, суп пересолен, деньги «пропила». Начиналось с рыка, потом – грохот посуды, опрокинутый стул. Потом – удары. Приглушенные, будто били по тюку. Это он бил ее.
Самый яркий, выжженный кадр в моей памяти: я и младший брат Руслан прижались за дверью. Из щели была видна часть кухни. Он орал что-то, лицо багровое, жила на лбу пульсировала. Мама что-то шептала, умоляюще протягивала к нему руки. Он схватил одну, резко выкрутил. Хруст. Как сухая ветка под сапогом. Мама не закричала. Она странно ахнула, как будто у нее отняли воздух раз и навсегда. Ее рука повисла под неестественным углом. А я… я не могла пошевелиться. Ни крикнуть, ни заплакать, ни убежать. Весь мир сузился до этой сцены в щели, до этого хруста. Я окаменела.
Потом был детский дом. Там мне сказали, что теперь в моей жизни будет тихо, никто не будет орать.
Тише-то было. Но страх не ушел. Он заснул где-то глубоко в позвоночнике, в самых древних отделах мозга, ответственных за одно: выжить, когда над тобой ревет хищник.
В девять меня взяла из детдома мама. Но однажды ее сын, когда мне было уже 16 лет, мой теперь уже сводный брат Александр, поругался по телефону с другом. Он не кричал на меня, он даже не смотрел в мою сторону, просто хлопнул дверью и рявкнул в трубку: «Да отстань ты, дурак!».
Этого было достаточно.
Я стояла на кухне с тарелкой в руках. И все исчезло. Звуки – приглушились, будто я ушла под воду. Тело перестало слушаться. Тарелка выскользнула из пальцев, разбилась с жутким грохотом, которого я даже не услышала по-настоящему. Я смотрела на осколки, но не видела их. Я видела щель в двери и неестественный угол маминой руки. Брат, услышав звон, выскочил, начал что-то говорить, трогать меня за плечо. Но его голос доносился как из туннеля, а прикосновение обожгло. Я отшатнулась, вжалась в стену, не в силах вымолвить ни слова. Просто смотрела сквозь него, задерживая дыхание, пока он не отступил, испуганно позвав маму.
Потом был разговор. Тихий, осторожный. Я смогла выдавить только: «Это я… это у меня так. Вы не виноваты».
Я научилась с этим жить. Вернее, обходить. Я ходила на терапию к психологам. Я знаю, что это – посттравматическая реакция. Заморозка. Когда бежать или драться бесполезно, единственный шанс – замереть, притвориться мертвой.
Знать – не значит исправить. Разум говорит: «Это не отец. Это просто человек, который крикнул». Но тело, мое предательское тело, помнит все. Оно верит, что каждый крик – предвестник боли. И нажимает свою аварийную кнопку.
Вчера на паре наш преподаватель, обычно невозмутимый, в сердцах повысил голос на девушку, которая на лекции спала. «София, если тебя так клонит в сон, иди в общежитие!».
Ровный, громкий голос. Не хриплый пьяный рев. Но адреналин ударил в виски мгновенно. Ладони стали ледяными и влажными. Я уставилась в конспект, но буквы поплыли. Сосредоточиться на дыхании, как учит терапевт. Вдох на четыре, задержка, выдох на шесть. Мир вокруг замер. Я чувствовала, как каменеют плечи, как немеет затылок. Я – статуя, застывшая в позе «студентка с ручкой».
Это длилось, наверное, минуту. Пока преподаватель не продолжил лекцию своим обычным, ровным тембром. Лед постепенно отступил, оставив после себя дрожь в коленях под столом и стыд. Все вокруг жили своей жизнью, конспектировали, а я только что снова побывала в той кухне, за той дверью.
Я вышла после пары, и солнце светило мне в лицо. Я дышала. Я была здесь. Мне восемнадцать, я спасена, я свободна. Но часть меня, та семилетняя девочка, навсегда осталась в темноте за той дверью, завороженная ужасом, окаменевшая от крика.
Я не знаю, уйдет ли это когда-нибудь полностью. Но я учусь. Учусь шевелить пальцами, когда тело деревенеет. Учусь находить глазами окно, дверь, напоминать себе: «Ты можешь уйти. Ты в безопасности». Учусь проходить сквозь эти приступы окаменения, как сквозь ливень, зная, что он кончится. Что я переживу. Что я уже пережила худшее. Дождь закончится. И в моей жизни наступит рассвет.