Лавр знал цену деньгам. Он умел их считать, приумножать и заставлять работать. Его появление в деревенской бане у реки вызвало тихий переполох. Он приехал не мыться. Он приехал покупать. Ему донесли, что у старого банщика Еремея есть «особый веник», и он решил, что это must-have для его новой, стилизованной под русский стиль, резиденции.
Баня топилась по-чёрному. Дымный дух щекотал ноздри. Еремей, человек с руками, похожими на корни старого дуба, молча кивнул на лавку. Никаких услуг, никакой прайс-лист. Просто баня, что топится раз в неделю для своих.
— Я слышал, у вас есть уникальный веник. Я готов заплатить. Любые деньги, — сказал Лавр, доставая толстый кожаный кошелёк.
Еремей посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. Потом хмыкнул.
— В бане, парень, веник дороже денег. Деньги на полке не положишь. Ими жару не поддать. Они в дух не войдут.
— Я понимаю, коллекционная ценность, ручная работа, — настаивал Лавр. — Назовите сумму.
Банщик, не отвечая, подошёл к стене, где на деревянных крюках висело несколько веников. Он снял один — не самый пышный, даже на вид скромный. Берёза, но лист тёмный, будто кожанный, а рукоять обмотана старым льняным шнуром.
— Это Егорка. Ему пятнадцать лет, — сказал Еремей, и в его голосе прозвучала странная нежность. — Не для продажи. Но париться — можно.
Лавр, восприняв это как согласие на сделку после «испытания», кивнул.
Ритуал начался ещё до парной. Еремей велел раздеться и сесть в предбаннике. Принёс глиняную кружку с тёплым взваром — что-то лесное, горьковато-сладкое. «Чтобы внутренности прогреть, путь пару открыть». Потом долго мыл Лавра ушатом тёплой воды, молча, с какой-то почти монашеской сосредоточенностью. Не как клиента. Как материал.
В парной жар висел невидимой, тяжёлой скатертью. Еремей не стал сразу хлестать. Он велел лечь на полок и несколько минут просто лежать, «отдавая жарку дань». Потом взял Егорку, окунул его в таз с тёплой, а не холодной, водой, стряхнул и начал не бить, а водить над телом.
Это было непарение. Это было писание. Каждое касание было осмысленным, медленным. Пучок листьев обволакивал лодыжки, скользил по икрам, рисовал восьмёрки на спине. Жар проникал не через ожог, а через глубинное, почти гипнотическое тепло. Веник гудел в воздухе, издавая звук, похожий на шорох осеннего леса.
— Он помнит, — глухо проговорил Еремей, работая. — Помнит спину моего отца. Помнит боль в пояснице у Федота-плотника, которую выгнал. Помнит радость, когда у моего сына первенец родился. Он не ветки. Он — летописец.
И Лавр, циник и прагматик, под этим гипнотическим воздействием вдруг начал чувствовать. Нет, не жар. Он начал чувствовать историю. Ему померещился запах старой кожи и дегтя (отец Еремея?); потом — резкий, солёный запах пота от тяжелой работы (Федот?); а следом — тонкий, молочный аромат, смешанный с детским мылом (новорождённый?). Это было безумием, игрой перегретого сознания, но ощущение было таким же реальным, как и доски полка под щекой.
— Дыши, — сказал Еремей и положил горячий, ароматный веник на его грудь, на сердце. — Прими.
Давящая тяжесть была невыносима и блаженна одновременно. Казалось, на грудь положили не пучок листьев, а тёплую, живую ладонь всего этого места — бани, реки, деревни. Лавру захотелось сбросить её, вскочить и сбежать в свой стерильный мир цифр. Но он не смог пошевелиться.
И тут Еремей поддал. Но не просто воды. Он плеснул на камни настой из той же кружки. Пар поднялся густой, душистый, говорящий. Он не выжигал лёгкие, а наполнял их смыслом, который нельзя было выразить словами. В этот миг Лавр с поразительной ясностью осознал прописную, простую истину: некоторые вещи копятся не в кошельках, а в прожитых годах и в тысячах касаний. Их нельзя купить. Их можно только заслужить. Или получить в дар.
Когда его, отпаренного, почти прозрачного, вывели в предбанник и укутали в грубую, но мягкую от множества стирок простыню, Лавр молчал. Кошелёк с деньгами лежал на лавке, забытый и ненужный.
— Ну что, будешь покупать Егорку? — спросил Еремей, и в его глазах мерцала тёплая, понимающая усмешка.
Лавр посмотрел на старый веник, аккуратно повешенный на своё место. Он был другим. Не товаром. Он был хранителем. Хранителем жара, памяти и тихой человеческой правды.
— Нет, — тихо выдохнул Лавр. — Он не для меня. Он — дома.
Он протянул деньги Еремею. — Это… за причастие.
Старик отодвинул купюры.
— Деньги в бане — грязь. Приедешь в другую пятницу — помоешься за труды. Поможешь дров наколоть. Вот и плата.
Лавр вышел на крыльцо. Ночной воздух, холодный и острый, ударил в лицо, но внутри продолжал гореть тот самый, еремейский жар. Жар, который не сжигал, а очищал. Он сел в свой дорогой автомобиль и перед тем, как завести мотор, выбросил в овраг пустой, но почему-то невыносимо тяжелый кожаный кошелёк.
Он увозил с собой не товар. Он увозил знание. Знание того, что в этом мире, среди пара и берёзовых листьев, есть сокровища, перед которыми все его счета — просто шум. И что самое дорогое всегда висит на простом деревянном крюке, ожидая не покупателя, а причастника.