Он не имел имени, ибо имя – это ограничение, а он был безграничен. Он не имел формы, ибо форма – это рамки, а он был вездесущ. Он был рожден не из плоти и крови, а из самого первого трепета жизни, из первого импульса к доминированию, к контролю, к превосходству. Когда первые одноклеточные организмы боролись за питательные вещества, когда первые хищники пожирали свою добычу, он уже был там – незримый, но ощутимый, как пульс бытия.
С появлением человека, его истинного сосуда, он расцвел. Он был в каждом атоме, в каждой клетке, в каждом нейроне. Те, кто возносил молитвы к небесам, веря в божественную искру внутри себя, не ошибались. Ибо и власть – это его сущее, его дыхание, его тень. Он был частью каждого, но лишь в избранных, в тех, кто обладал потенциалом, он находил благодатную почву. И тогда он начинал расти. Медленно, незаметно, как сорняк, пускающий корни в плодородной земле. Он шептал обещания, рисовал картины величия, раздувал амбиции. И рос, рос, пока не превращал человека в свой инструмент, в свою марионетку. До кровавых рек, до сжигания городов, до аморальных поступков, что срывали маски, обнажая истинную, звериную сущность человека.
———
Король Эдуард, прозванный Львом за свою свирепость и непоколебимость, сидел на троне, обитом пурпурным бархатом, который впитывал в себя не только свет, но и последние отблески человечности. Обычно жесткий и расчетливый взгляд, сейчас горел лихорадочным огнем, отражая не столько пламя свечей, сколько внутренний пожар, пожиравший его изнутри. Перед ним, с бледным лицом, испещренным морщинами, и дрожащими руками, на коленях, стоял старый епископ Хью, чья ряса казалась выцветшей от долгих лет служения, а теперь еще и от страха.
"Ваше Величество, молю вас, остановитесь!" – голос епископа был хриплым от отчаяния, словно он пытался вырваться из горла, забитого песком. "Эти земли – они не ваши. Они принадлежат графу де Монфорту, и он не нарушал клятвы верности. Вы не можете просто так отнять их, прикрываясь словом Божьим!"
Эдуард медленно поднялся. Его тяжелая корона, инкрустированная рубинами, которые в тусклом свете как застывшие капли крови, казалась непомерно большой на его голове, словно давила на виски, пытаясь прорасти сквозь плоть. "Не могу, говоришь, старик?" – его голос был низким, но в нем звенела сталь, холодная и острая, как клинок, только что извлеченный из ножен. "А кто ты такой, чтобы указывать мне, что я могу, а что нет? Я – помазанник Божий! Моя власть – от Него! И если Господь желает, чтобы эти земли перешли под мою руку, то так тому и быть!"
Внутри Эдуарда, в самой его сердцевине, Демон Власти ликовал в обнимку с эго. Он раздувался, наполняя короля ощущением непогрешимости, вседозволенности, той пьянящей уверенности, что мир создан лишь для того, чтобы подчиняться его воле. Он шептал, и его шепот был слаще яда: "Ты – Бог на земле! Твоя воля – закон! Кто посмеет противиться тебе? Ты – вершина творения, а все остальные – лишь пыль под твоими сапогами."
Епископ Хью поднял голову, его глаза были полны слез, но в них промелькнула и искра праведного гнева. "Но, Ваше Величество, вы же знаете, что граф де Монфорт – человек благочестивый. Его земли процветают под его мудрым правлением. Зачем вам эта кровь? Зачем эта несправедливость?"
Эдуард усмехнулся, криво и жестоко, так, что уголки его губ растянулись, обнажив зубы, похожие на острые камни. "Справедливость? Что ты знаешь о справедливости, старый лицемер? Справедливость – это то, что служит моей короне, моей державе! А Монфорт… он слишком силен. Его влияние растет, его вассалы смотрят на него с большим почтением, чем на меня. Это опасно. Это – угроза. И угрозы должны быть устранены. Как сорняк, который нужно вырвать с корнем, чтобы он не задушил благородные посевы."
В голове Эдуарда назойливо повторялась мысль, и она становился всё громче, заглушая последние отголоски сомнений, последние проблески совести. "Устрани!
Сокрушить! Нужно показать им, кто здесь истинный владыка! Пусть трепещут перед моей мощью, как трава перед бурей!"
"Но… но вы же обещали ему мир!" – воскликнул епископ, его голос дрожал, словно тонкая нить, готовая порваться. "Вы клялись на святом Евангелии, перед ликом Господа!"
"Клятвы – это лишь слова, старик," – Эдуард сделал шаг вперед, его тень, огромная и зловещая, накрыла епископа, поглощая его, словно бездна. "А слова можно переписать, если того требует благо государства. И потом, разве не Господь сказал: ‘Не мир пришел Я принести, но меч’? Мой меч – это Его воля. И если для укрепления моей власти, для блага моего народа, нужно пролить кровь, то пусть так и будет. Господь простит меня, ибо я действую во имя Его. Во имя Его, а не во имя твоих жалких моральных принципов."
Глаза Эдуарда горели, как два раскаленных угля. Он видел не старого епископа, а лишь препятствие, которое нужно было убрать, словно камень на пути к вершине. "Ты слишком много говоришь, Хью. Твоя вера слаба, если ты сомневаешься в моих решениях. Или, быть может, ты сам питаешь симпатию к этому Монфорту? Неужели ты забыл, кому ты присягал? Кому ты клялся в верности, старый пес?"
Епископ Хью опустил голову, его плечи поникли, словно под непосильной ношей. Он знал, что спорить бесполезно, что слова его – лишь пустой звук перед этой стеной безжалостной воли.
"Я… я лишь молюсь за вашу душу, Ваше Величество," – прошептал он, и в его голосе слышалась не надежда, а лишь горькая покорность.
"Молись, молись," – отмахнулся Эдуард, словно от назойливой мухи. "А я буду действовать. Завтра же мои войска выступят. И пусть Монфорт знает, что значит противиться воле помазанника Божьего. Пусть его кровь оросит мои земли, сделав их плодороднее."
Через несколько недель земли графа де Монфорта были разорены. Его замки превратились в груды обугленных камней, деревни горели, словно факелы, освещая ночное небо багровым заревом, а люди – убиты или обращены в рабство, их крики и стоны стали фоновой музыкой для триумфа Эдуарда. Сам граф, храбро сражавшийся до последнего, с мечом в руке, был обезглавлен на главной площади своего города, а голова, насаженная на пику, была выставлена на всеобщее обозрение, как жуткое предупреждение всем, кто осмелится бросить вызов Льву.
Эдуард, сидя на троне, принимал доклады о победе, и лицо его было бесстрастным, словно высеченным из камня. Но внутри, он торжествовал и бушевал дьявольским огнем. Он пил большими глотками победу, словно терпкое вино, чувствуя, как каждая капля крови, каждая слеза, каждый стон жертвы наполняет его неистовой силой. Ликовал, и горел внутри, словно адское пламя. Демон Власти торжествовал, раздуваясь от пролитой крови, от разрушенных жизней, от абсолютной, беспрекословной покорности, которую он вырвал из сердец людей и рождал новых, мелких демонов, что вились вокруг него, питаясь страхом и отчаянием тех, кто стал жертвой его безжалостной игры.
Годы текли, словно мутная река, унося с собой остатки былого спокойствия. Над землями Эдуарда, короля, чья длань была тяжела, а взор пронзителен, сгущались тучи. Народ, измученный его железной хваткой, разделился: одни, сломленные страхом, шептали проклятия, другие, ослепленные фанатизмом, оправдывали жестокость, видя в ней единственный путь к порядку. Эдуард, с его острым, как клинок, умом и ненасытной жаждой власти, правил безраздельно, но даже самые неприступные крепости со временем дают трещины.
Старый канцлер, верный слуга короны, наконец упокоился, оставив после себя пустоту, которую немедленно заполнил Ариман – человек, что долгие годы был тенью короля, его шепчущим советником, но старый канцлер всегда оттеснял Аримана. Эдуард, ослепленный собственной мощью и уверенностью в непоколебимости своего трона, стал прислушивался к Ариману, видя в нем лишь отражение своей воли. Получив новый статус, более высокий пост, Ариман взошел на помост перед главным двором дворца. Его речь была пылкой, слова текли рекой, обещая золотые горы и светлое будущее. Народ, изголодавшийся по надежде, ликовал, видя в его глазах спасительный луч.
Но за блеском его глаз скрывалась холодная расчетливость, а за пламенными речами – змеиный шепот. Ариман, подобно искусному пауку, плел свою паутину вокруг короля, незаметно, ловко, не вызывая ни малейшего подозрения. Он не стремился к открытой власти, нет. Его целью было стать теневым монархом, дергающим за ниточки, пока сам Эдуард оставался лишь марионеткой на его сцене. Он умело подменял понятия, искажал факты, подталкивал к нужным решениям, играя на слабостях и амбициях короля.
В тот день, когда Ариман произносил свою торжественную речь, в тени колонн стоял старый епископ, отец Хьюго, чьи глаза видели слишком много, чтобы верить в легкие обещания. Он наблюдал за Ариманом, и его сердце сжималось от предчувствия беды. Его седые волосы обрамляли лицо, испещренное морщинами, каждая из которых хранила историю. В его глазах, глубоких и мудрых, отражалась вся скорбь мира, но и несломленная сила духа.
"Смотрите, отец," – прошептал ему молодой послушник, указывая на ликующую толпу. – "Наконец-то свет пришел в наши земли. Король, ведомый мудростью Аримана, дарует нам благословение Господне."
Отец Хьюго лишь покачал головой, его морщинистое лицо было полно тревог.
"Благословение Господне, говоришь, юноша?" – голос епископа, несмотря на возраст, звучал твердо, словно старинный колокол, но в нем слышалась глубокая печаль. Он повернулся к послушнику, его взгляд был полон невысказанных слов. "Ты видишь лишь блеск золота, что сыпется с помоста. А я вижу тени, что сгущаются за ним. Ариман – человек, чьи слова сладки, как мед, но чье сердце, я боюсь, отравлено горечью. Он говорит о порядке, но какой ценой?"
Послушник, еще юный и наивный, смутился. "Но, отец, разве не для этого король призван? Чтобы установить справедливость и защитить нас от хаоса? Ариман – его правая рука, он знает волю Его Величества."
"Волю короля, или свою собственную, пропущенную через призму королевской власти?" – епископ вздохнул, его взгляд снова устремился к Ариману, который уже сходил с помоста, окруженный толпой льстивых придворных. "Эдуард – человек верующий, это правда. Он искренне верит, что его власть – дар Божий, а его указы – исполнение божественной воли. Но эта вера, помноженная на жажду власти, становится опасным оружием. Ариман же… он умеет направлять эту силу туда, куда ему выгодно. Он прикрывает свою жестокость словом Божьим, а жестокость короля – своей хитростью."
Отец Хьюго подошел к краю площади, где народ еще не рассеялся, все еще пребывая в эйфории от обещаний. Он видел, как некоторые, самые бедные, с надеждой смотрят на Аримана, как будто он действительно может изменить их судьбу. Другие, более проницательные, с тревогой переглядывались, чувствуя подвох.
Епископ Хьюго, склонив голову, говорил тихо, но каждое слово его было отточено, как клинок. "Юноша, король Эдуард – не слепец. Он видит дальше, чем большинство из нас, это правда. Он понимает, что для порядка нужна сила.
Но он забывает, что истинный порядок – это не цепи страха, а фундамент справедливости и милосердия. Ариман же… он играет на этой его мудрости, но выворачивает ее наизнанку. Подталкивает короля к крайностям, к тем решениям, которые кажутся ему единственно верными на пути к абсолютной власти. Шепчет ему о врагах, о заговорах, о необходимости быть твердым, и король, верящий в свою миссию, принимает эти слова за откровение."
Епископ прикрыл глаза, словно пытаясь унять пульсирующую боль где-то глубоко внутри. "Я видел, как старый канцлер, человек честный и мудрый, пытался направить короля по другому пути. Но его слова тонули в этом… шепоте Аримана. Теперь, когда канцлера нет, Ариман стал единственным голосом, который слышит король. И этот голос ведет нас к пропасти."
Он открыл глаза и посмотрел на молодого послушника, в его взгляде была мольба. "Ты молод, и в тебе еще жива вера в добро. Не дай ей угаснуть. Смотри на мир не только глазами, но и сердцем. И помни, что даже самая яркая звезда может погаснуть, если ее свет будет направлен во зло."
В этот момент к ним подошел Ариман, его улыбка была безупречной, но в глазах мелькнул тот самый хищный блеск, который заметил епископ.
"Отец Хьюго," – произнес Ариман, его голос был мелодичен и вкрадчив. – "Мне показалось, или вы не разделяете радости народа. Неужели вы не видите, как горизонт расцветает новыми возможностями? Король, по милости Всевышнего, обретает невиданную мощь, чтобы повести нас к золотому веку."
Епископ выпрямился, его взгляд, прямой и непоколебимый, встретился с холодным блеском в глазах Аримана. "Я вижу, что народ ликует, Ариман. Но также вижу, как тени сгущаются, предвещая нечто зловещее. И я боюсь, что это ликование – лишь затишье перед бурей."
Ариман усмехнулся, его улыбка стала шире, но утратила последние крохи тепла. "Буря? Отец, вы слишком пессимистичны. Это не буря, а рассвет нового порядка, который установит наш мудрый король. А я , как его верный слуга, буду помогать ему в этом благородном деле. Не в этом ли и заключается наша миссия – служить королю и, через него, служить Богу?" – Ариман сделал паузу, словно ожидая подтверждения его словам,и внимательно изучал реакцию епископа.
Отец Хьюго не отвел взгляда. "Служить королю – да. Служить Богу – означает следовать Его заповедям. А в низ говорится о милосердии, о справедливости и любви к ближнему. Неужели вы думаете, что установление 'нового порядка' через страх и принуждение соответствует воле Всевышнего?"
"Страх – это лишь возможность отец," – возразил Ариман, его голос стал чуть более резким, но все еще оставался обволакивающим. – "Это инструмент, благодаря которому можно поддерживать порядок. Без него хаос поглотит нас. Король Эдуард, будучи истинно верующим, понимает это. Он видит, что мир полон зла, и только сильная рука может его обуздать. А я лишь помогаю ему направлять эту силу."
"Силу, которая, как я опасаюсь, будет направлена не на добро," – прошептал епископ, его голос был полон скорби. – "Вы говорите о врагах, о непокорных землях. Но кто определяет, кто враг, а кто друг? Не те ли, кто, подобно вам, шепчет королю на ухо, искажая правду и подпитывая его страхи?"
Ариман склонил голову, словно в знак уважения, но в его глазах мелькнул холодный огонек. "Отец, вы слишком много времени проводите в молитвах и слишком мало – в реальном мире. Мир жесток, и чтобы выжить в нем, нужно быть сильным. Король Эдуард силен, и я помогаю ему стать еще сильнее. А вы, епископ, должны бы радоваться тому, что наш король так твердо стоит на пути Господнем, защищая нас от всех напастей."
"Защищая, или порабощая?" – отец Хьюго поднял руку, указывая на толпу, которая, хоть и начала рассеиваться, все еще оставалась под впечатлением от речи Аримана. – "Я вижу в их глазах не только надежду, но и страх. Страх перед неизвестностью, страх перед новой властью, которая обещает порядок, но может принести лишь новые оковы.
И я боюсь, что эта власть, которую вы так усердно строите, будет построена на костях тех, кто осмелится не согласиться с вашим 'новым порядком'."
Ариман лишь пожал плечами, его улыбка стала еще более отстраненной. "Время покажет, отец. А пока, позвольте мне вернуться к своим обязанностям. Королевство нуждается в моем совете." Он отвернулся, оставив епископа и послушника одних.
Отец Хьюго смотрел ему вслед, а на сердце было тяжело. Он знал, что амбиции Аримана не знают границ,и он искусно играет на жажде власти короля. Епископ видел, как легко люди поддаются обещаниям, забывают о справедливости и милосердии, когда им предлагают иллюзию безопасности.
"Он прав"- тихо сказал послушник, но голос бы полон сомнения. – "Мир действительно жесток. И, возможно, людям нужна сильная рука, чтобы защитить нас."
Епископ повернулся— "Сильная рука, да. Но не рука, которая душит, а рука, которая поддерживает. И не забывай, юноша, что даже “самая сильная рука” может быть ослеплена гордыней. А гордыня, как известно, предшествует падению."
Он снова посмотрел на дворец, где, как он знал, король Эдуард, окруженный роскошью и лестью, принимал решения, которые определяли судьбу тысяч. И в этот момент, в тишине вечерних сумерек, отец Хьюго почувствовал, как над королевством сгущаются не просто тучи, а предвестие настоящей грозы, которая могла поглотить все, что было дорого. Он молился, чтобы его предчувствия оказались ложными, но знал, что истинная битва за души людей только начинается.
(Продолжение следует)
Автор : Кучмаева Евгения
#литература #творчество #писатель #история #фантазия #мистика #искусство #art #dark #король #демон #пишу #рассказ #произведения