Стихотворение Осипа Мандельштама «Образ твой, мучительный и зыбкий...» (1912) — одно из самых загадочных в его наследии. Как его понять?
Образ твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
«Господи!» — сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.
Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди.
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади.
Может возникнуть соблазн поспешно отнести это восьмистишие к числу явно христианских. Однако в тексте есть ряд странностей.
Строчная буква в местоимении «твой» если и не исключает его отнесенности ко Всевышнему, то отнимает возможность воспринимать первые строки как обращение к Богу. «Образ» не имеет ясных очертаний, он «зыбкий», неосязаемый и видится как бы «в тумане». Из контекста не до конца понятно, чей это образ (С. С. Аверинцев допускал, что это мог быть образ женщины).
Из уст лирического героя вырывается восклицание «Господи!». И тут же говорится, что этот возглас прозвучал «по ошибке», поскольку герой не намеревался обращаться к Богу («...сам того не думая сказать»). Противоречие только кажущееся. До того, как восклицание вырвалось, герой не осознавал религиозного характера своих чувств.
Он не догадывался, что его переживание (пусть даже и любовное), вплотную приблизилось к той границе, где начинается мистическое, где становится возможным соприкосновение с высшей реальностью.
Можно предположить, что слово «твой» написано с маленькой буквы не только потому, что первоначально адресовалось человеку, нежели Богу, но и потому, что даже если позже выяснится, что чувство героя было религиозным, он не мог знать этого изначально.
Герой не понимал, что за «мучительный образ» не дает ему покоя. И потому не хотел поспешно, опережая события, внести определенность. Не мог, не рискуя впасть в фальшь, присвоить сакральный, божественный статус неясному таинственному «образу».
И тут слово «ошибка» («сказал я по ошибке») приобретает дополнительные смысловые оттенки, почти иронические. На поверхностном уровне герой действительно будто ошибся, воскликнув «Господи!» там, где, казалось бы, речь не идет ни о чем небесном. Но именно «казалось бы». В сущности (на глубинном уровне) он не ошибся, а нечаянно выговорил не осознаваемую им до этого момента истину, ненароком проговорился о ней.
Не так важно, обращался лирический герой к женщине или к кому-то / чему-то земному. Важно, что над этим земным образом ощущалось нечто большее, Божественное. И это ощущение неожиданно вырывается в восклицании, которое удивило самого героя.
«Божье имя», прозвучавшее в тишине, оказывается живым, пронзительно реальным и полновесным, как «большая птица», выпорхнувшая из клетки. Так простой момент человеческих отношений становится поводом для молитвы.
Не образ возлюбленной подменяет собою образ Бога, а обращение человека к человеку предстает в освещении духовных лучей, образующих религиозную вертикаль. При этом идиллии в финале не нет. Священное имя возникает из тумана и улетает в туман («впереди густой туман клубится»).
А «клетка» (грудная клетка или душа?) остается тревожно пустой. С другой стороны, слово «клетка» ассоциируется с неволей, с замкнутым пространством. Поэтому полет «птицы» вызывает мысли о долгожданном освобождении того, что долго томилось в узах.
Мандельштам всегда избегал слишком прямых и откровенных религиозных деклараций. «Свирепая, бешеная стыдливость, — замечает С. С. Аверинцев, — возбраняла ему обнажать перед читателем свои переживания подобного рода». Почему и отчего это так — отдельная большая и очень интересная тема.
Читайте также:
Самый скандальный образ Христа из поэмы Блока «Двенадцать»
--
Автор: Олег Скляров — доктора филологических наук, профессора ПСТГУ