Валентина лежала на диване и слушала, как на кухне хлопочет муж. Там гремели кастрюли, тихо урчал старый холодильник, бормотал телевизор. Обычный вечер их обычной жизни, которую они проживали вместе вот уже сорок лет.
Когда‑то это было студенческое общежитие, потом своя квартира, двое сыновей, стройка дачи по выходным, первый внук, второй. Везде они были вдвоём – Валя и Витя. У знакомых так и повелось:
– Ну что, как там наши голубки, всё душа в душу живут?
Смеялись, кивали – да, живём. Правда, последние пять лет всё стало чуть сложнее.
Рассеянный склероз пришёл как гром среди ясного неба. Сначала нога потянулась, потом рука перестала слушаться, потом таблетки, капельницы, анализы. Валентина перестала бегать по рынкам, копать грядки и ездить к подругам «на чай». Теперь её маршрут ограничивался диваном, креслом и походами в туалет с опорой на палку и руку мужа.
Виктор, её Витя, был рядом и поддерживал. Все вокруг наперебой говорили:
– Витька у тебя святой. Так ухаживает. Не бросил, не сбежал, всё рядом.
Она каждый раз слушала эти слова и внутри немного теплее становилось. Правильно она выбрала мужа сорок лет назад. Не красавца, не карьериста, а нормального, надёжного мужчину.
В этот вечер ей стало плохо. Колени будто налились свинцом, тело ломило, в голове вспыхивали острые точки боли. Женщина чуть привстала, но тут же опустилась обратно.
– Витя… – позвала она хрипловато. – Вить, иди сюда…
Муж выскочил из комнаты почти бегом, вытер руки о полотенце.
– Что, Валя? Опять, да?
– Плохо. Ногу тянет, глаза двоятся… Позвони, пожалуйста, Лисицыну.
Лисицын был их участковый врач.
Муж схватил свой телефон, потом положил на тумбочку и побежал к стационарному аппарату – так удобнее было по памяти набирать номер поликлиники. В спешке, видно, экран оставил включённым.
Валентина попыталась дышать ровнее. Чтобы отвлечься, потянулась к телефону мужа – посмотрит прогноз погоды: если гололёд, Лисицын опять будет ворчать, что его вызвали.
Она взяла телефон, поднесла ближе. На экране был открыт мессенджер с перепиской. Диалог был с их старшим сыном Алексеем.
Сын: – Пап, как мама? Опять плохо?
Виктор: – Да. Плохо.
Сын: – Держись. Ещё немного. Я нашёл тот хороший пансионат, о котором говорил. Там есть место с апреля.
Валентина почувствовала, как боль в ноге отступила на второй план. Глаз зацепился за слово «пансионат». Они обсуждали санаторий? Она даже слегка обнадёжилась: неужели сын нашёл ей какую-то реабилитацию?
Следующее сообщение мужа прочитать было сложнее – пальцы чуть дрожали, но женщина всё равно смогла разглядеть:
Виктор: – Слава богу. Контракт на полгода, как мы и договаривались? Я больше не вынесу. Каждый день – как на иголках. Она уже не та Валя, которую я любил. Это конвейер по выкачиванию денег и моих сил. Потерпим до апреля, и я смогу, наконец, жить.
Она перечитала ещё раз. «Она уже не та Валя». «Конвейер». «Я смогу, наконец, жить».
Следом – ответ сына:
– Пап, я понимаю, потерпи. Мы всё продумали. Маме скажем, что это лучшая реабилитация.
Женщина уставилась в экран. Глаза у неё и так часто подводили, но сейчас всё было видно отчётливо, даже слишком. Телефон вдруг стал тяжёлым, как кирпич.
В соседней комнате Виктор громко говорил в трубку:
– Да, опять обострение. Да, температура нормальная. Да, будем ждать.
Валентина вернула смартфон на тумбочку, экраном вниз. Сделала вдох. Потом ещё один.
Она не заплакала – слёзы, видно, спрятались куда‑то далеко. Вместо этого в голове мелькали картинки: молодой Витя в потрёпанной куртке, несущий её на руках по грязи до общежития; Витя, толкающий коляску с младшим сыном; Витя, копающий лопатой яму под фундамент их будущего дома; Витя, сидящий с ней ночью в больнице, когда поставили диагноз.
Её Витя, «святой человек», как говорила соседка. «Опора», «стена», «лучший муж на свете».
А в телефоне – другой человек. Уставший мужчина, считающий дни до апреля, до возможности «наконец, жить».
Она услышала лёгкие, быстрые шаги мужа. Он вернулся, сел рядом, взял её за руку.
– Придёт. Потерпи, Валь.
– Потерпим до апреля, – вдруг совершенно чужим голосом сказала она.
– До какого апреля? – не понял Виктор.
– Да так. – Женщина закрыла глаза. – Месяц удобный. И снег сойдёт, и дороги подсохнут.
Он, кажется, не придал значения её словам. Погладил по руке, поправил плед, снова убежал на кухню.
Когда доктор приехал, посмотрел, хмыкнул:
– Перенервничали, Валентина Ивановна. Надо меньше переживать.
Она чуть не рассмеялась. Меньше переживать – хороший совет женщине, которая только что узнала, что для собственного мужа она теперь – «конвейер по выкачиванию денег и сил».
Когда дверь за доктором закрылась, Валентина глубоко вдохнула.
– Витя, – тихо сказала она. – Нам надо поговорить.
– Сейчас? – он удивился. – Может, ты поспишь?
– Сейчас.
Муж чуть ссутулился, но сел рядом, глядя настороженно.
– Я сегодня немного в твой телефон заглянула, – начала она ровно. – Не специально. Просто он лежал рядом, а ты забыл его заблокировать.
Виктор напрягся.
– И что?
– Ничего особенного. Просто переписка с нашим сыном. Про пансионат.
Он замолчал. Мгновение, другое. Взгляд его метнулся в сторону, потом обратно.
– Валь…
– Это я та самая «уже не та Валя, которую ты когда-то любил»? – спросила женщина так же спокойно. – Или есть ещё какая‑то? Может, я с кем‑то перепутала.
Он попытался улыбнуться, но вышло криво:
– Ты всё не так поняла.
– Правда? – она слегка приподняла бровь. – Тогда процитирую, чтобы не было расхождений. – Она медленно проговорила: – «Каждый день – как на иголках. Она уже не та Валя, которую я любил. Это конвейер по выкачиванию денег и моих сил. Потерпим до апреля, и я смогу, наконец, жить». Узнаёшь?
Виктор закрыл лицо руками. Потом опустил их, и Валентина впервые за долгое время увидела не «святого человека», не образ мужа‑героя, которым его наделили родственники и врачи, а просто стареющего мужчину с серой кожей и красными веками.
– Валь, – прошептал он. – Я… устал.
– Я тоже, Витя, знаешь ли, не на курорте. – Она усмехнулась коротко, почти беззвучно. – Только разница в том, что ты хотя бы ходишь.
Он вздохнул, вцепился руками в колени:
– Я не хотел, чтобы ты это читала.
– Я заметила. – Она посмотрела на него внимательно. – Ты не хотел, чтобы я знала, что ты меня больше не любишь?
– Да люблю я тебя! – вспыхнул он. – Просто…
– Просто я стала «конвейером».
– Я сгоряча написал, – начал оправдываться мужчина. – Сын спрашивал, как дела… А я… Каждый день одно и то же: таблетки, уколы, тонометр, памперсы, врачи… Я уже сам на себя не похож.
– А я – тем более, – сухо заметила женщина. – Именно это ты и имел в виду.
Он замолчал. Несколько секунд они сидели молча.
– Валь, – сказал Виктор тихо, – я тебя не бросал. Не ушёл никуда. Я рядом.
– Рядом, да. – Она кивнула. – И одновременно – далеко.
– Я думал, пансионат – это выход, – торопливо заговорил он. – Там и врачи, и процедуры, и уход. Ты будешь под наблюдением, тебе будет легче.
– А тебе – свободнее.
– А мне… я честно, я больше не тяну. Я просыпаюсь и боюсь, что с тобой что‑то случится, пока я зубы чищу. Я боюсь тебя оставить одну, боюсь уснуть. У меня давление скакать стало.
– Почему ты мне об этом не сказал? – спокойно спросила Валентина. – Ни разу. За пять лет.
– А как я тебе скажу? – он развёл руками. – «Валя, я устал от твоей болезни»? Ты бы как это восприняла?
Она задумалась.
– Плохо восприняла бы. Но было бы честно. А так… – женщина чуть пожала плечами. – Ты ходил, изображал героя, а в душе тихо ждал апреля.
– Я не ждал… – начал он и сам осёкся. – Ладно. Ждал.
Ирония ситуации была ещё и в том, что всю жизнь она считала его примером мужской верности и стойкости, ставила подругам в пример: «Вот мой Витя, со мной до конца». А оказывается, только до апреля.
– Знаешь, что самое обидное? – наконец сказала Валя. – Не то, что ты устал. Это я как раз понимаю. Ты не железный. Обидно, что мы сорок лет были командой, а на финишной прямой ты решил всё один. Сыну сказал, а мне – нет.
– Я хотел защитить тебя от правды, – пробормотал Виктор.
– От какой? От правды, что я тяжёлая пациентка? Так я в курсе. Или от правды, что ты живой человек, а не «святой муж»?
Он растерянно посмотрел на неё.
– Валь, я и сам себя загнал. Все вокруг хвалят: «Ай да Витя, ухаживает, не сбежал». А я в какой‑то момент повёлся. Стал пытаться соответствовать. Улыбаться, терпеть, делать вид, что всё в порядке.
– А в мессенджере писать, что каждый день – как наказание, – подсказала Валентина.
– Да… – он не стал отрицать.
Они снова замолчали. В комнате слышался только лёгкий стук часов.
– Так что теперь? – первым нарушил тишину Виктор. – Будешь на меня злиться и мучить до апреля?
– Нет, – устало ответила женщина. – Мучить никого не буду. Ни тебя, ни себя.
Она на секунду прикрыла глаза, подбирая слова.
– Витя, я не хочу быть «конвейером» ни в твоих глазах, ни в своих. Пансионат – так пансионат. Но давай не будем играть в «лучшую реабилитацию». Ты взрослый, я взрослая. Если решим, что так лучше – скажем прямо.
– Ты серьёзно хочешь туда? – он искренне удивился.
– Я серьёзно не хочу жить с человеком, который каждый день воспринимает меня как обузу, – сухо сказала Валентина. – Я лучше буду лежать под присмотром медсестёр, чем смотреть на то, как муж считает дни до моего отъезда по календарю.
Виктор опустил голову.
– Мне стыдно, – признался он. – Страшно стыдно.
– А мне больно, – пожала плечами женщина. – Но это честно. Каждый останется со своим. Ты – со стыдом, я – с болью.
Она попыталась улыбнуться, но усмешка вышла кривой.
– Что скажем сыну? – спросил муж.
– Ничего пока. – Валентина вздохнула. – Пусть его пансионат будет в резерве.
Виктор осторожно взял её ладонь.
– Я не знаю, как правильно, – сказал он честно. – Я умел быть мужем здоровой женщины, а как быть мужем больной – меня не учили.
– Меня тоже не учили быть больной женой, – тихо ответила она. – Я тоже ошибаюсь. Я ворчу, требую, цепляюсь. Может, если бы ты не строил из себя железного, я бы не требовала столько.
Он кивнул.
– Поздновато мы учимся, конечно, – попытался он пошутить.
Они оба слабо улыбнулись.
Ответов у них всё равно не было. Пансионат никуда не делся, болезнь никуда не делась, усталость Виктора тоже никуда не собиралась уходить. Но и прежняя картинка «всю жизнь душа в душу» треснула окончательно.
Вечером, когда муж ушёл на кухню греть суп, Валентина ещё раз взяла в руки телефон. Открыла переписку. Там уже появились новые сообщения – сын спрашивал:
– Пап, ну что, ты с мамой говорил?
Она медленно набрала ответ сама:
– Это мама. Я тоже устала. Давайте думать все вместе, а не за моей спиной.
Нажала «Отправить». Положила телефон рядом.
В этот момент она особенно ясно поняла: их «идеальный» брак закончился не в тот день, когда врач произнёс диагноз. А в тот момент, когда они перестали быть командой и превратились в «ухаживающего» и «обузу».