Алиса застыла на пороге ванной, вцепившись в косяк пальцами. Её взгляд — невидящий, остекленевший — медленно скользил по гирлянде влажного белья, растянутой над ванной как унизительный флаг захвата. Там, перемешавшись в нелепом, почти сюрреалистичном танго, болтались детские колготки Миши, её кружевной боди цвета шампанского, купленный к прошлому дню рождения, и потертые, серые полотенца из IKEA, которые привезли родственники. Валентина Петровна, её свекровь, с силой вытряхивала последнюю простыню, и по её широкой, привыкшей к деревенскому труду спине пробежала волна какого-то почти торжествующего удовлетворения.
— Что уставилась, словно баран на новые ворота? — обернулась та, поймав её взгляд. Голос был густым, как патока, и таким же липким. — Стираю. Не по-барски, конечно, зато по-хозяйски. Одной машиной на всех — вода, электричество, порошок. Экономия. Вам, московским неженкам, такое в голову не приходит.
Ответа не последовало. Алиса просто разжала пальцы, повернулась и пошла по коридору, чувствуя, как подошвы тапочек прилипают к линолеуму, который она мыла два дня назад и который уже успел покрыться липкими следами от детских конфет. Всё её существо, до этого сжатое в тугой, ноющий ком где-то под рёбрами, вдруг распрямилось. Не от гнева. От спокойствия, внезапного и всепоглощающего, холодного, как металл. В ушах стояла та самая оглушительная тишина, что наступает после взрыва.
На кухне царил знакомый полумрак — Лёша, её муж, терпеть не мог яркий свет по утрам. Он сидел, сгорбившись над тарелкой с остатками вчерашней селёдки под шубой, и тыкал в телефон толстым пальцем. Свет экрана выхватывал из темноты его невыспавшееся, обрюзгшее за этот месяц лицо.
— Твоя мать, — начала Алиса, и её собственный голос прозвучал откуда-то издалека, плоский и безжизненный, как голос на автоответчике, — только что достала из машинки моё нижнее бельё. Вместе с твоими носками. И их полотенцами.
Лёша оторвался от экрана ровно на секунду. Взгляд его скользнул по её лицу и тут же, виновато, уполз в сторону, к холодильнику, густо облепленному детскими рисунками и списками продуктов.
— И что с того? — он жевал, не глядя даже на жену. — Мама же из лучших… ну, побуждений. Экономит она. Весь мир, считай, экономит, а ты опять драму разводишь. Купи себе новое, если принципиально.
Двадцать девятое января. Чёрная, жирная точка в календаре.
Всего месяц назад эта квартира была другим местом. Чистенькая, уютная трёшка в новом районе — их общий дом, их крепость. Льняная скатерть, красивые шторы, диван, на котором они смотрели кино, кухня, где Алиса экспериментировала с рецептами, а Лёша пытался варить кофе в турке. Всё было своим, выстраданным, выбранным вместе. Домом.
Родственники приехали, конечно, на каникулы. Двадцать девятого декабря. «Всего на пару деньков, Лёш, на Новогодние праздники, детям повеселиться вместе, ёлку посмотрим!» — звенел тогда голос Кати, его сестры. С ней — её муж Сергей, молчаливый, как валун, и двое их детей: семилетний Гоша, смотревший на мир с постоянным вызовом, и девятилетняя Полина, которая за месяц успела сломать три помады Алисы , рисуя «фрески» на стенах прихожей.
Сначала — да, было мило. Почти по-рождественски. Потом стало привычно. Потом — неизбежно. А сейчас, вот сейчас, это было просто данностью. Как погода. Как налоги.
Они не просто приехали в гости. Они провели тихую, беззвучную аннексию. Постепенную. Поэтапную.
Неделя первая:
исчезновение мелких личных территорий. Сыворотка для лица стоимостью её дневного заработка перекочевала в ванную к Кате. «Ой, Ал, прости, я попробовала! У нас, оказывается, кожа одинаковая, сухая! Думала, ты не против». Лёша, ночью, сквозь сон: «Да брось ты… не со зла же…».
Неделя вторая:
экспансия на пространство. Её новые боди, те самые, кружевные, оказались в шкафу у золовки. «Алён, не кипятись, я же верну! Просто у меня все эти косточки жмут, а твои — красота! Ты ж дома сидишь в них, а мне на людей выходить!» Лёша, за завтраком, смущённо хмыкнув: «Ну… неловко как-то такое обсуждать. Она же вернёт».
Неделя третья:
смена режима. Кухню, как стратегический объект, взяла под контроль Валентина Петровна. Алисины эксперименты с чиабаттой и авокадо были объявлены «несъедобной дрянью, от которой только язва». Воцарение борща, котлет и того самого салата «под шубой», чей запах к утру въедался в шторы, в одежду, в волосы, становясь запахом самого дома. Постоянный рефрен: «Ты чего не ешь, дочка? На ветер смотришь? Лёша, скажи ей — худющая, щепка! Мужику кости целовать?». И Лёша, отводя глаза, бубнил своё вечное, жалкое: «Мама, ну перестань…» — и доедал свою порцию дочиста.
Дети…
Боже, эти дети. Они не бегали — они носились, снося всё на своём пути. Их игрушки жили под диваном, как подлая диверсионная группа. Их крики были саундтреком, который начинался в семь утра и затихал к одиннадцати, сменившись на тяжёлое, довольное сопение взрослых перед телевизором. Попытка ввести «тихий час после девяти» разбилась о Катино обиженное: «Да они же дети! Им нужна свобода, развитие! В деревне у бабушки они вообще во двор до ночи!». Лёша в тот момент демонстративно вышел «покурить» на балкон. Хотя бросал пять лет назад.
А Алиса… Алиса сдала позиции. Молча. Она просто съехала с территории собственной жизни. Перестала работать из дома — ушла в коворкинг, платя за стол суммы, на которые могла бы купить ту самую сыворотку. Перестала убирать. Зачем, если через час всё будет в крошках и размазанных следах? Она превратилась в призрака, в тень, которая молча скользит по периметру собственной квартиры, наблюдая немой спектакль под названием «Как мы дружно живём». А режиссёр, её муж, выбрал себе самую удобную роль — роль статиста с потухшим взглядом, который просто хочет, чтобы всё поскорее закончилось.
И вот этот ужин. Двадцать восьмое января. «Скромный праздничек», как обозвала это Валентина Петровна, — месяц, как «мы все вместе». На столе — холодец, солёные огурцы и что-то мясное, тяжёлое. Катя, раскрасневшаяся от пары бокалов дешёвого крымского вина, вдруг хлопнула в ладоши — резко, весело, заставляя всех вздрогнуть.
— А у нас новость! Мы тут с Сережей всё обсудили. Решили. В деревне школа — та ещё дыра. Тупик. А тут, в городе… — она широко повела рукой, будто обнимая всю квартиру, — перспективы! Решили детей переводить. В школу, что во втором микрорайоне. Лёш, ты же там в управлении кого-то из своих знаешь? Поможешь, брат? А?
Сергей, молча копошившийся в холодце, мотнул головой, хлопнул Лёшу по плечу своей здоровенной, мозолистой лапищей:
— Да, братан. И насчёт работы… Я на стройку, что ли, пойду? Ты вон в той конторе, где начальник — ваш же однокашник? Кинь словечко. Я человек работящий.
Тишина. Густая, как тот холодец. Слышно, как за стеной соседи включают воду. Лёша побледнел. Словно из него выкачали всю кровь разом. Он открыл рот — беззвучно. Закрыл. Губы задрожали.
— Это… э-э-э… — выдавил он наконец. — Надо подумать. Тут… не всё так просто…
— Что думать-то?! — перебила мать, стукнув ладонью по столу так, что звякнула посуда. — Сестре помочь надо! Вы ж кровь от крови! Семья! И нам с отцом спокойнее будет — знать, что внуки тут, под вашим крылом, в тепле, в добре!
Алиса смотрела на мужа. На его ссутуленные, будто несущие непосильную ношу плечи. На его руки, беспомощно лежащие на коленях. Она ждала. Ждала, что он поднимет на неё глаза. Хоть раз. Что скажет что-то твёрдое. Холодное. Мужское. Хоть «нет». Хоть «хватит». Хоть «простите, но это перебор».
Он опустил взгляд. Прямо в тарелку. В свой предательски опустевший, беззубый холодец. Всегда. Постоянно. Как заведённый.
И тогда то, что копилось в Алисе тридцать дней и тридцать ночей — не взорвалось. Это было не взрыв. Это было обрушение. Тихий, окончательный сход лавины, которая похоронила под собой всё: надежду, усталость, самую возможность дальше это терпеть. В груди похолодело, а в висках застучала ровная, мёртвая тишина, заглушившая даже гул собственной крови.
Она медленно, как в замедленной съёмке, отодвинула стул. Скрип прозвучал невероятно громко. Все взгляды — уставшие, довольные, раздражённые — устремились на неё. Она не сказала ни слова. Просто вышла из-за стола. Её шаги по ламинату отдавались в той самой оглушительной тишине.
Она прошла прямо мимо спальни, где спал их сын, и зашла в маленькую комнату, что когда-то с грехом пополам служила ей кабинетом, а теперь была завалена чемоданами гостей. Сдвинула один из них ногой, открыла узкую дверцу встроенного шкафа. Там, на верхней полке, пылились два больших чемодана на колёсиках — те самые, с которыми они летали когда-то в отпуск. Она сняла их, отряхнула, поставила на пол с глухим стуком.
— Ты… это… что делаешь? — наконец выдавил из себя Лёша, появившись в дверях. Голос у него сорвался на фальцет.
Алиса не ответила. Она молча расстегнула первый чемодан. И начала наполнять его. Методично. Холодно. Без единой лишней эмоции. Из общего шкафа — свои платья, блузки, джинсы. Не трогая его полку. Из комода — своё нижнее белье, носки, пижамы. Из ванной — свою зубную щётку (розовую), свои кремы, свою расчёску. Потом прошла в детскую, разбудила сонного Мишу, стала быстро, но аккуратно собирать его вещи в сумку-кенгуру: пижамку, любимого плюшевого зайца, пару маек, рубашечки, штанишки.
— Алиса, ты в своём уме? Остановись! — завизжала Катя, вскакивая в дверях. — Это же какой-то цирк!
— Дети! Ну, не при детях же?!— прошипел Сергей, хватая за руки своих, которые смотрели на всё это разинув рты.
Валентина Петровна вскочила так, что стул с грохотом упал на пол. Лицо её стало багрово-лиловым, жилы на шее надулись.
— Ты! Ты с катушек съехала совсем! Куда это ты собралась?! Да я тебя!..
Алиса застегнула переполненные чемоданы. С трудом. Молнии сопротивлялись. Она подняла на мужа взгляд. Абсолютно пустой. Бездонный. Как ночное небо в ясный мороз.
— Цирк закончился, Алексей. Всё. Финиш. Я уезжаю. С Мишей. В квартиру моих родителей. Мама с осени живёт у Марины, помогает ей с новорождённой племянницей. Так что там пусто.
— ЧТО?! — он подскочил, наконец вырванный из своего ступора. Лицо исказила смесь ужаса и непонимания. — Какая квартира?! Какие родители?! Это вот твой дом! — Он обвел широким жестом вокруг себя.
— Это был мой дом, — поправила она. Тихо. Но так, что было слышно каждое слово. — Наш чистый, уютный дом. Пока ты не разрешил превратить его в бесплатную гостиницу с бессрочным проживанием. Ты сделал свой выбор. Ты выбрал вот эту семью, — она медленно указала на застывших в немой пантомиме его родных. — Я твой выбор уважаю. Поэтому — освобождаю вам место. Чтобы вам, большой, дружной, настоящей семье, было вольготнее. Не тесно. Месяца, думаю, тебе хватит с головой. Чтобы разобраться. Понять наконец, кто здесь твоя жена. А кто — гости, которым ты разрешил остаться навсегда. Не хватит месяца — будем разменивать квартиру. Ты — с ними. Я и Миша — отдельно. Всё просто.
Она взяла чемоданы за ручки, перекинула через плечо сумку с вещами сына и, подхватив на другую руку сонного, хныкающего Мишу, двинулась к выходу. Со спины она была пряма и невероятно спокойна.
А за её спиной мир, который она только что покинула, рухнул в хаос.
— Лёша! Да скажи же ей хоть слово! Слово! — визг Кати, пронзительный, истеричный.
— Да как она СМЕЕТ! Язва! Семью ломает! — рёв свекрови, перемежающийся всхлипами.
— Братан, уйми свою, а то я щас сам!.. — низкое, злое ворчание Сергея.
Но Алиса больше не слышала. Это был шум из другого измерения. Из той реальности, которой для неё больше не существовало.
В прихожей Лёша перегородил ей дорогу к двери. Без лица. Просто — бледное, помятое пятно.
— Алиса… — начал он, и голос его сломался. — Давай… давай поговорим. Нормально. Я… куда ты? Там же пусто, неуютно…
— Неуютно, — перебила она его, глядя куда-то в точку над его плечом, — было здесь. Последний месяц. Невыносимо неуютно. А там — родные стены. Отодвинься, Алексей.
Он замер, потом беспомощно отшатнулся. Дверь захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком. В лифте она прислонилась лбом к холодной, зеркальной стенке, глядя на своё отражение — уставшее, без косметики, но странно… просветлённое. Не заплакала. Сделала глубокий, первый за долгое время, чистый вдох.
Ключ от родительской квартиры лежал у неё в кошельке — мама оставила «на всякий пожарный». Когда она отперла дверь, на неё пахнуло теплом спящих батарей и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом детства — воском для паркета, старыми книгами и яблоками, который хранился здесь, в каждой щели. Родной запах. В пустой, но не безжизненной квартире было тихо. Она включила свет в прихожей, где до сих пор висела её школьная фотография. Отворила чемоданы прямо там, на полу. Разложила вещи по стульям в гостиной, которые помнили все её дни рождения. Уложила Мишу на широкий диван, укрыв пледом. Потом села рядом с ним и достала телефон.
Экран пылал уведомлениями. Чётко, ясно, как по расписанию, всё разделилось на два непримиримых лагеря.
Лагерь первый (её. Или тот, что стал её):
Подруга Лена: «Алиса. Ну, ты даёшь!.. Я в диком восторге. Ты богиня. Держись. Звони, когда очухаешься».
Её сестра Марина: «Доехала? Молодец. Мама сказала — в холодильнике есть вареники замороженные и суп. Грелка в шкафу в прихожей».
Мама: «Доченька, родная… Я знала, что ключ пригодится. Живите спокойно. Завтра приеду».
Лагерь второй (его. Тот, что остался там):
Валентина Петровна: «Ты счастлива?! Семью разрушила! Кровную! Лёша с ума сойдёт! Эгоистка проклятая!»
Катя: «Из-за тебя мои дети теперь без будущего!!! У тебя вместо сердца камень! Чтоб тебе пусто было!»
Неизвестный номер (судя по стилю, дядя Витя из Мытищ): «Всё. Развод. И больше ты нам не родня. И знать не хотим».
А был, если вглядеться, и третий лагерь. Лагерь одного человека. Одно-единственное сообщение, пришедшее глубокой ночью, когда Миша уже спал, а она сидела на том же полу, укутавшись в пальто, и смотрела на тёмные окна знакомой, родной комнаты.
От Лёши: «Прости. Я всё понял. Вернись».
Она не ответила. Не стала. Потому что это были просто слова. Пустые, выгоревшие, как пепел. Слова человека, который всё ещё там, в той самой квартире, в кольце из тех самых людей, которых он был не в силах остановить. Который только сейчас, когда захлопнулась дверь и стихли детские голоса, начал смутно, с опозданием на целую жизнь, догадываться, что потерял он отнюдь не покой.
Он потерял её. Просто и, возможно, безвозвратно.
Алиса выключила телефон. Экран погас, окончательно отсекая тот шумный, чужой мир. Она обняла колени, прижалась лбом к прохладному, родному стеклу окна, за которым когда-то клеила снежинки.
За окном горели редкие огни спального района. Было тихо. Невероятно, оглушительно тихо. Но в этой тишине больше не зияла та страшная, унизительная дыра её собственного молчания. Была просто тишина. Чистая. Как чистый лист. Тишина перед рассветом. Перед тем, как начать всё сначала. С чистого, пустого, своего листа. В стенах, которые помнили её смех. И которые теперь давали приют её тишине.
Как думаете, вернётся ли она назад?