Глава 5. Непредусмотренный пункт
На следующее утро за завтраком висел тяжёлый, неловкий воздух. Кирилл, безупречный в тёмно-синем костюме, как обычно, изучал планшет. Но Виктория заметила, как его взгляд ни разу не коснулся её, а пальцы, держащие серебряный нож, слегка подрагивали. Он не поднял глаз, когда она вошла, лишь коротко кивнул.
Она молча села. На её запястье под рукавом халата оставалась лёгкая синева от его вчерашнего захвата. Физический отпечаток его срыва.
— Сегодня в двенадцать — встреча с японскими инвесторами, — произнёс он, наконец нарушая молчание. Голос был ровным, профессиональным, но лишённым обычной стальной интонации. — Они помешаны на семейных ценностях. Придётся… изобразить больше тепла, чем обычно.
— Изобразить, — повторила она, отламывая кусочек круассана. — Твой любимый глагол.
Он отложил планшет и посмотрел на неё. В его глазах не было вчерашней уязвимости, но и прежней ледяной уверенности тоже. Было усталое понимание, что что-то сломалось и обратно это не склеить.
— После того, что было… — он сделал паузу, подбирая слова, — будет сложнее. Но мы должны.
— А почему «должны», Кирилл? — спросила она, откидываясь на спинку стула. — Мы можем отменить встречу. Сказать, что ты заболел. Что я заболела. У нас есть «форс-мажор» в контракте.
— Потому что я не отменяю встречи, — отрезал он, и в его тоне вновь зазвучали привычные нотки властности. — И потому что чем раньше мы вернёмся в рамки, тем лучше. Для обоих.
— В рамки, — она улыбнулась без тепла. — Ты имеешь в виду в ту клетку, где ты разбиваешь себе руки о стены по ночам, пока никто не видит?
Он резко встал, задев край стола. Фарфор звякнул.
— Это не твоё дело, Виктория! — его голос прозвучал резко, но не громко. Это был шипящий, сдавленный звук. — Ты переступила черту. Не делай это привычкой.
— А что если черта изначально была проведена не там? — она тоже встала, встречая его взгляд. — Что если все твои правила, все эти стёкла и броня — просто способ скрыть то, что ты не хочешь признавать даже перед собой?
Они стояли друг против друга через ширину стола — два полководца над картой разрушенного перемирия.
— Ты ничего не знаешь о том, чего я хочу, — прошипел он.
— Знаю, — тихо сказала она. — Ты хочешь контроля. Потому что в мире, который ты не можешь контролировать, тебя когда-то очень сильно ранили. И теперь ты бьешься в истерике о боксёрскую грушу, потому что не можешь ударить того, кого на самом деле ненавидишь. Себя? Отца? Весь этот мир?
Он побледнел так, что шрам у виска стал ещё заметнее. В его глазах вспыхнула настоящая, дикая ярость. Он сделал шаг к ней, обходя стол.
— Заткнись, — его голос был низким и опасным. — Ты не имеешь права.
— Имею, — она не отступила, хотя сердце колотилось как бешеное. — Потому что я тоже заперта в этой клетке. И мне надоело делать вид, что решётка — это украшение.
Они оказались в сантиметрах друг от друга. Она чувствовала исходящее от него тепло, видела, как вздымается его грудь под идеально отглаженной рубашкой, слышала его сдавленное дыхание. Гнев, боль, стыд — всё это вибрировало в воздухе между ними густой, почти осязаемой субстанцией.
— Что ты хочешь от меня? — выдохнул он, и в этом вопросе прозвучало не сопротивление, а почти отчаяние. — Чего ты ждёшь? Что я упаду на колени и признаюсь во всех своих грехах? Что мы будем вместе пить чай и жалеть друг друга?
— Я хочу, чтобы ты перестал притворяться! — выкрикнула она, теряя последние остатки самообладания. — Хотя бы со мной! Ты можешь ненавидеть меня, презирать, считать расчётом, но, чёрт возьми, будь ЧЕСТНЫМ! Покажи мне того, кто разбил бокал в саду! Того, кто плакал на полу! Потому что этот — настоящий! А тот, что стоит передо мной сейчас — просто манекен в дорогом костюме!
Она не осознала, что ткнула пальцем ему в грудь, пока не почувствовала под подушечкой твёрдые мышцы и учащённый стук сердца.
Он замер. Ярость в его глазах угасла, сменившись шоком, а затем — чем-то невыразимо сложным. Он посмотрел на её палец, прижатый к его груди, затем медленно поднял взгляд на её лицо.
И вдруг всё напряжение вышло из него. Его плечи обвисли, он закрыл глаза и тяжело вздохнул.
— Хорошо, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала. — Хорошо. Ты хочешь правды?
Он открыл глаза. В них не было больше ни льда, ни гнева. Только глубокая, всепоглощающая усталость и что-то похожее на капитуляцию.
— Да, — выдохнула она.
— Правда в том, — начал он, не отводя взгляда, — что я ненавидел саму идею этого брака. Ненавидел необходимость впускать кого-то в своё пространство. В свою жизнь. Я видел в тебе угрозу. Расчётливую, красивую, умную угрозу.
Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, как бы заново изучая черты.
— Но потом… потом ты оказалась не той, кого я ожидал. Ты спорила со мной на равных. Ты видела обман на том приёме, когда все остальные глотали красивую сказку. Ты… не испугалась меня прошлой ночью. — Его голос дрогнул. — И это самое страшное. Потому что я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как вписать это в свои правила. Ты — непредусмотренный пункт, Виктория. Сбой в системе. И я не… я не умею со сбоями.
Он говорил с такой обнажённой, неловкой искренностью, что у неё перехватило дыхание. Все её гневные слова застряли где-то в горле.
— Я не хочу ломать твою систему, — тихо сказала она. — Но я не могу делать вид, что не вижу тебя настоящего. Даже если этот настоящий… сломан.
Он горько усмехнулся.
— «Сломан». Красиво сказано.
— Нет, — она покачала головой. — Не сломан. Повреждён. Как все мы. Ты просто лучше других научился скрывать трещины под слоем позолоты.
Он медленно, как будто боясь спугнуть что-то, поднял руку. Его пальцы, те самые, что вчера сжимали её запястье с такой силой, теперь едва коснулись её щеки. Прикосновение было лёгким, неуверенным, почти невесомым.
— Ты… — он замолчал, его взгляд блуждал по её лицу. — Ты говоришь со мной так, как будто не боишься порезаться об острые края.
— Может, я просто ношу перчатки получше, — шепнула она, чувствуя, как под его пальцем загорается её кожа.
Он не ответил. Просто смотрел. И в этом молчаливом изучении было больше откровенности, чем во всех их предыдущих разговорах.
Затем он отнял руку, словно обжёгшись, и отступил на шаг. Дистанция между ними снова стала физической, но атмосфера в комнате изменилась навсегда.
— Встреча с японцами в двенадцать, — повторил он, но теперь это звучало не как приказ, а как приглашение к совместному действию. — Нам нужно… подготовиться.
— Да, — согласилась она. — Нам нужно.
Он кивнул, развернулся и вышел из столовой. Но на пороге обернулся.
— Виктория?
— Да?
— Спасибо, — он снова сказал это слово. И на этот раз оно прозвучало не как формальность, а как признание. — За… за правду. И за то, что не убежала.
Он ушёл. Виктория опустилась на стул, чувствуя, как дрожат её колени. Она только что прошла через эмоциональную бурю, граничащую с боем без правил. И вышла из неё не побеждённой, но и не победительницей. Они оба капитулировали — перед необходимостью увидеть друг в друге не противников по контракту, а живых людей с ранами и страхами.
Она подняла взгляд на свою руку, где остался след от его пальцев. Это уже был не синяк, а просто память о прикосновении. О том моменте, когда его броня дала трещину не от удара, а от… чего-то другого.
«Непредусмотренный пункт», — повторила она про себя его слова.
Возможно, именно такие пункты, не прописанные ни в одном контракте, и были самыми важными. И самыми опасными. Потому что они вели в ту территорию, где кончались чёткие правила и начиналось нечто неизведанное. Нечто, что могло либо разрушить всё, что они построили, либо… стать фундаментом для чего-то нового. Чего-то настоящего.
Она глубоко вдохнула и поднялась, чтобы идти готовиться к встрече. Теперь им предстояло изображать «тепло». Ирония ситуации была почти невыносимой. Потому что после этой утренней схватки между ними пробежала искра чего-то, что было куда горячее простой симуляции. Игнорировать это теперь будет невозможно.