Алексей Шевченко (г. Санкт-Петербург)
Война
Война всю жизнь преследует меня.
Она ко мне приходит с фотографий.
И соблюдая посещений график,
Ни одного не пропустила дня.
Вот фото матери, что прожила в блокаде
Все девятьсот своих недетских дней.
Есть ощущение, что вместе с ней
Я прожил это время в Ленинграде.
До дней конца нести мне этот груз,
И он со временем не станет легче:
Я им, как близкие мои отмечен,
И нерушим блокадный наш союз.
Екатерина Лебедева
Я при слове «Блокада» немею
И писать о блокаде не смею.
Нам немыслимо даже представить,
Что хранит беспощадная память
Тех, кто выжил, кто видел, кто знает –
Снег блокадный на лицах не тает.
Марины Чекина (г. Санкт-Петербург)
Блокада. Времена года
Блокадный город видится зимою,
Когда Нева белёсою корою
Вросла в гранит шершавых берегов,
Когда, минуя плотные сугробы,
Укутав простынёю, вместо гроба,
Рывками, что по нескольку шагов,
Везли свою нетяжкую поклажу…
На первый взгляд, неясно было даже:
Душе иль телу горше и больней,
И в чём душа влачилась вдоль Фонтанки.
На бугорках подрагивали санки,
И тянущий не выглядел живей…
И реже представляется весною,
Когда вскрывалась раной полостною,
«Подснежники» внезапно обнажив,
Изрытая земля. И словно тени,
Без слов, без возражения, без пени,
Забыв о том, что сам-то еле жив,
С лопатами, с ломами ленинградцы
Брели по переулкам – прибираться –
Почти на амбразуру, на таран.
Дыханье слабо, скованы движенья,
А вот не допустили разложенья,
Содрав коросту гноя с рваных ран…
Неистовой войны сурово вето,
И всё-таки в блокаде было лето,
И солнце льнуло к битому стеклу.
Не одурачить матушку-природу,
И что-то там росло на огородах,
На островках земли давнишних клумб!
И наступала осень золотая,
И листья, что шуршали, облетая,
Нашёптывали жуткие слова,
Звучавшие подобием угрозы,
О том, что приближаются морозы,
И что под снегом скроется трава…
И что ещё урежут норму хлеба,
И что осколок вспученного неба
На бабушкину шлёпнется кровать.
И, остывая, след оставит зольный…
Об этом даже просто думать – больно…
А надо было жить и воевать!
Маргарита Денисова
Про ту блокаду
Война, ленинградцы, блокада,
Так холодно, страшно и голодно.
Вы скажете, может, не надо,
Пусть это не ведает молодость.
Сейчас расскажу вам историю
Из первых я уст её слышала.
Про девочку Вику, Викторию,
Она, слава Господу, выжила.
В ту зиму в семье той все умерли
Остались лишь Вика да мать.
Я чувствую, как вы все замерли,
Но надо про это вам знать…
А мама уже не вставала,
Слегла она от истощения.
И к Господу только взывала,
Просила его о прощении:
«Детей не сумела сберечь, ты прости!
На кладбище мать и отец, ты прости!
Сама не могу я подняться, прости!
Как Вике одной оставаться, спаси»!
А девочка рядом сидела,
И маму за руку держала.
С любовью в глаза ей глядела,
И только тихонько дрожала.
На улицу вышла из дома,
Хоть что-то найти бы для печи.
От стула кусочки – изломан –
Взвалила на хрупкие плечи.
Но через три шага упала.
«Чуть-чуть отдохну и домой,
Я просто немного устала,
Ничто не случится со мной».
Шёл мимо прохожий-солдат,
Ей в рот сунул сахар – кусочек.
Пошёл поскорее назад:
«Поможет пусть сладкий глоточек…»
А девчушка собрала все силы,
Сахар вынула изо рта.
И домой скорей к мамочке милой,
За железные ворота.
Подбежала она быстро к матери,
Положила кусочек ей в рот.
И последние силы утратила:
«Только мамочка пусть поживёт…»
Наталья Райская
Седой мальчишка
(из цикла «Ленинград – ленинградцы»)
Седой мальчишка держит на ладони –
брусочек хлебный, суточный паёк…
Темна, груба, почти что невесома:
горбушка эта – смёрзшийся комок…
А рядом жмутся – трое малышей:
огонь голодный мечется в глазёнках…
Мальчишка осторожно делит хлеб,
и к долькам тянутся прозрачные ручонки…
А сам – от голода и холода качаясь –
идёт в ночную смену – на завод…
Он на заводе делает снаряды,
которые идут – к отцу – на фронт…
Он сам – чуть старше этих малышей:
седой мальчишка – у станка стоящий…
В руках – уже отцовский инструмент,
а под ногами – пара ящиков…
Но голод о себе даёт уж знать:
круги цветные мельтешат перед глазами…
Сжимает инструмент его рука,
он шепчет – побелевшими губами:
– Я потерплю, – он шепчет, задыхаясь…
– Я потерплю, – звенит уже в ушах…
– Я потерплю… Но инструмент роняет
мальчишеская – тонкая – рука…
И звякнул о цемент металл…
И сердце – биться – перестало…
Без стонов – молча – умирал
блокадный ленинградский Данко…
…Мальчишки, поседевшие в тринадцать:
в глазах – бессонных – мужество горит…
Мальчишкам этим имя – Ленинградцы:
И – вечны – в нашей памяти они!..
1972 г.
Анна Герасимова
Юла
Ну, деточка, смотри… Всё просто – мы берём иглу,
И протыкаем фантик… Вуаля! Готово!
Теперь ещё одну – вот так… Повесь… Я не могу
Никак – я старая, а ты, дружочек, новый.
В фольгу орешек завернём. Ага. Опять игла,
Покрепче узелок, и рядышком с конфетой
На ёлку примостим… Да… Это старая юла.
Откуда? Ох, я помню, это было где-то
Ещё перед войной… В последний мирный год отец
Принёс домой коробку ёлочных игрушек,
Средь них была юла… Так вот… А кот, такой подлец,
Залез на дерево неловко, и обрушил
Красавицу… Тогда разбилось всё, кроме юлы…
А новых не купить – в то время непростое
Достать такие можно было лишь из-под полы…
Но, к счастью, ты не знаешь, что это такое.
Ох, как я плакала над грудой битого стекла…
Потом с бабулей, как сейчас с тобой, конфеты
На ёлку вешали, а через год я их нашла…
Я помню этот день… Сидели мы без света,
И ждали маму, что ушла на прорубь за водой
С утра (уж вечер, а её всё нет), и плакать
Сил не было совсем. Вдруг дверь открылась… Боже мой!
В заснеженном пальто, с большой еловой лапой
В руках, она вошла, и привалилась к косяку
(Откуда раздобыла, я уже не помню,
Хоть говорила…) Мы тогда напились кипятку
С хвоёй, и вдруг решили – будет праздник в доме
Наперекор всему! Нет ёлки – что же, не беда –
Нарядим нынче эту ветку! От игрушек
Коробку я нашла, открыла… Господи! Еда!
Как мы могли забыть про связку пресных сушек,
Что в том году на ёлку вместо вдрызг разбитых бус
Мы вешали, и про конфеты… Что ты, милый…
Испортились?.. Конечно, нет… Я помню этот вкус –
Вкус жизни… Сушки мы от плесени отмыли,
И пировали… А вот эта самая юла
Висела в одиночестве на ветке… – Слушай,
Бабуля, ты вчера мне шоколадку принесла…
Давай повесим тоже… Так… На всякий случай…
Сан Саныч
Кардиограмму сняв, мой врач нахмурил брови,
И заявил, что больше на авось
Не обойдётся... Лишь в больнице, под контролем
Врачей... Ну и я лёг – чтоб обошлось.
Мне обещали дать отдельную палату,
Как только будет можно. А пока
Я разместился в общей – вместе с азиатом
Каким-то и студентом. Старика
Я сразу не заметил – на своей кровати
Дремал он тихо, словно его нет
Здесь вовсе. Нянечка в замызганном халате
Доставила нехитрый наш обед –
Какой-то суп невзрачный, хлеб и макароны
С подливкой и подобием котлет.
Попробовал – вполне съедобно... Оживлённо
Болтали азиат с парнишкой. Дед
Проснулся. Он был очень стар. С улыбкой детской,
Какой-то беззащитной, сел за стол...
Сестричка подошла: «Вы не забыли, Невский?
После обеда сразу на укол!»
«Ну, ни фига!..» – студент присвистнул: «Вот те нате!..
Сан Саныч Невский! Имя – просто жесть!
Кому скажи, что с Невским я в одной палате,
Решат – лежу в палате номер шесть!
А, может быть, тот князь прославленный – твой предок?»
Я юноши святую простоту
Хотел уже прервать... Но слышу голос деда
Глухой: «Сынок, передо мной в роду
Блокадный Ленинград... Точнее я не знаю...
Не удалось мне корни отыскать...
Меня нашли зимой на Невском... Умирая,
Лежал в сугробе я, а рядом мать
Уже холодная. Без документов. Может,
Украли вместе с карточками, но
Гадать бессмысленно... Мне повезло. Прохожий
Услышал, что я плачу. У него
Хватило сил меня поднять... Я смог в детдоме
Назвать лишь имя... Ну а сколько лет
Мне было, адрес и фамилию не помнил...
Меня нашли на НЕВСКОМ – вот ответ
На твой вопрос. Фамилию в детдоме дали,
А отчество того, кто меня спас…»
Я думал перед сном, что все мои печали –
Пустое... Боже, сколько среди нас
Таких осталось Невских, Лиговских, Фонтанных...
У каждого на Пискаревском брат,
Сестра и мать средь сотен тысяч безымянных,
И предок их – блокадный Ленинград...
Всеволод Рождественский
Сфинксы над Невой
Свидетели бессчетных поколений,
Немые полулюди-полульвы,
Они лежат у ледяных ступеней,
Перед пустыней скованной Невы.
Глядят неотвратимо друг на друга,
На мёрзлый камень лапы положив,
И слушают, как повторяет вьюга
Один и тот же воющий мотив.
Вновь, приглушенный сумраком морозным,
К ним издалёка долетевший звук
Рождает свист, кончающийся грозным
Ударом и фонтаном льда вокруг.
И тотчас же от крепости Петровой,
От кораблей, вступивших в грозный строй,
Ответный гром, раскатисто-суровый,
Грохочет над туманною Невой.
В цехах, в домах, где всё оледенело,
В тисках врагом зажатого кольца,
Все силы напрягая до предела,
Горят непобедимые сердца.
А сфинксам, пережившим бег столетий,
И зной песков, и гордость пирамид,
Не снилось даже, что стоит на свете
Такой безмерной твердости гранит.
Здесь, возле Академии художеств,
Им не понять в тревожный этот год,
Что, жизнь свою на сто веков умножив,
Их вечность Ленинград переживёт.
1942
Кольцо
Где ладожский ветер с разбега
Бьет колкою стужей в лицо,
Вразлет вырастает из снега
Бетонное это кольцо.
Разорвано посередине
Рывком героических рук,
Оно повествует отныне
О том, что в метельной пустыне
Жизнь вышла за вражеский круг.
Дорогою жизни отсюда
Сквозь стужу, туманы и мрак
Прошло ленинградское чудо
Под градом воздушных атак.
Ломалось и рушилось небо,
Дробя ледяные поля,
Но где б в обороне ты не был,
Ты знал – эшелонами хлеба
Шлет помощь Большая земля.
Во тьме огибая воронки,
Поспеть торопясь до утра,
Вели грузовые трехтонки
Рискованных дел мастера.
Осколками их осыпало,
Свинцом их стегало вразлет,
Свистело вокруг, грохотало,
Под взрывами слева и справа
Пружинило ладожский лед.
Вздымались и сыпались горы
Тяжелой и черной воды,
Но смело врезали шоферы
Зигзагом крутые следы.
А сколько ревнителей чести,
Героев блокадной семьи
(Должно быть, не сто и не двести),
Скользнуло с машиною вместе
В разверстую пасть полыньи!
………………………………………………………
Цветет ленинградское лето,
Овеяно мирной листвой,
Пронизано иглами света
Над Ладогой, вечно живой.
Помедли в суровом молчанье
У кромки вздыхающих вод,
Прислушайся к откликам дальним
Под этим кольцом триумфальным
Распахнутых к Жизни ворот!
Январь 2026 г.
_____________________
Тихвинский клуб любителей словесности
при Городской библиотеке им. Я.И. Бередникова.