— Вот ты скажи мне, — начала мать, упирая руки в бока. — Чё тебе не хватает? Квартира у нас хорошая, двухкомнатная, у каждой свой угол. Обута-одета ты по последней моде, я тебе продукты таскаю, готовлю. А ты сидишь, как на поминках по собственной совести. Отец твой, царство ему небесное, когда болел сильно... я разве ныла? Я на трех работах жилы рвала, чтобы вы ни в чем не нуждались. А он ведь... тяжелый был человек. Совсем себя запустил под конец, всё «смыслы» искал на дне бутылки. Но я семью тянула! И вас, троих оболтусов, подняла! Вот так женщина жить должна!
***
Дверь распахнулась без стука. В этой квартире вообще не признавали личных границ — считалось, что если дверь закрыта, значит, там прячут либо лень, либо крамолу. Мать стояла на пороге в своем неизменном байковом халате в жуткую розовую розочку, подпоясанная так туго, будто собиралась в рукопашную с самой судьбой.
— Всё лежишь? — голос матери был бодрым, как марш на плацу, и совершенно не учитывал того факта, что Инна не спала до четырех утра. — Десятый час, Инка! Солнце уже в зените, а у нее шторы задернуты, дышать нечем. Склеп, а не девичья комната. Вставай, я сырников нажарила. Свежих, с фермерским творогом, на рынке вчера у Зины брала. Специально для тебя!
Инна медленно повернула голову. Подушка казалась налитой свинцом, а собственные волосы — тяжелыми нитями, которые приковывали ее к кровати. Каждое движение стоило таких усилий, будто она пыталась плыть в густом, застывающем мазуте.
— Мам, я не хочу есть. И шторы оставь, пожалуйста. Глаза режет, — едва слышно произнесла она.
Тамара Павловна, словно не слыша, с треском раздвинула тяжелые гардины. Комнату залил безжалостный, плоский свет осеннего утра. Он обнажил всё то, что Инна пыталась скрыть в сумерках: пыль на тумбочке, пустые блистеры от таблеток, гору неразобранной одежды на кресле, которая за месяц превратилась в молчаливый памятник ее бессилию.
— Не хочу, не могу... Тьфу! — мать всплеснула руками, и Инна физически ощутила этот всплеск как пощечину. — Распустилась ты, девка. Совсем себя закопала в эти свои мысли. Это от безделья всё, я тебе сто раз говорила. Увольнение твое — самая большая ошибка. Ну и что, что уставала? Все устают. Я вот тридцать лет в три смены на комбинате отпахала, в цеху, где шум такой, что собственные мысли не слышишь. И ничего, ноги носят, спина держит. А ты — в офисе сидела, бумажки перекладывала под кондиционером. От чего там гореть-то?
— Я не просто уставала, мама. Я выгорела. Мне физически плохо было в тот офис заходить. Будто ток по венам пускают, как только карточку к турникету прикладываешь. Ты не понимаешь, это другое… — Инна прикрыла глаза рукой.
— Выгорела она... Лампочка ты моя Ильича, — Тамара Павловна присела на край кровати, и старый матрас жалобно скрипнул, прогибаясь под ее весом. — Знаешь, чё тебе надо? Мужика тебе надо. Настоящего, крепкого, чтоб пришел и порядок в голове навел. Чтобы заботы были настоящие: чтоб стирка, готовка, чтоб ребенок пищал в люльке, требовал своего. Вот тогда вся твоя эта... депрессия... как рукой снимет! Тебе просто энергию девать некуда, вот ты ее в кислую мину и переплавляешь. От избытка свободного времени все болезни мозга случаются.
Инна закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти хоть какой-то аргумент, который мать не смогла бы обесценить за секунду. Но таких аргументов не существовало. Этот разговор повторялся по кругу последние три месяца, как заезженная, исцарапанная пластинка.
— Мам, это так не работает. Ребенок — это ответственность, на которую у меня сейчас нет ни грамма ресурса. Я даже за собой ухаживать не всегда успеваю. Как ты не видишь? Я болею.
— Ресурс, шмесурс... — мать поднялась и начала стремительно собирать грязные чашки с комода, гремя ими так, что Инна невольно вздрогнула. — Напридумывали слов заграничных, чтобы лень свою оправдывать. Раньше проще было: работаешь, пока не упадешь, а упадешь — так уснешь сразу, без задних ног, и никакой дури в голове. А у тебя времени много лясы точить с врачами своими. В субботу тетя Люся придет с сыном своим, Виталиком. Помнишь Виталика? Он в строительной фирме работает, прораб, руки золотые. Не пьет, не гуляет, квартиру себе взял в ипотеку, почти выплатил. Оденешься по-человечески, марафет наведешь, чтоб не как привидение была. Поняла?
— Я никуда не пойду, мама. И никого видеть не хочу. Тем более Виталика.
— Пойдешь! — Тамара Павловна уже была в дверях, ее силуэт на фоне светлого коридора казался монументальным. — Хватит из себя страдалицу строить. Пора жизнь налаживать, а не в потолок плевать. Я Люсе обещала, что мы вас познакомим по-нормальному. Не позорь мать!
***
Через час Инна всё же выползла на кухню. Там пахло жженым сахаром, хлоркой и чем-то кислым — мать затеяла генеральную уборку, которая всегда сопровождала ее попытки «исцелить» дочь. Инна сидела за столом, гипнотизируя свою чашку с остывшим чаем. Она знала, что затишье не продлится долго. Мать сейчас зайдет с тыла.
Так и вышло. Тамара Павловна с грохотом поставила перед дочерью тарелку с холодными сырниками.
— И все равно, ты не правильно живешь. Я вот все выходки отца твоего терпела! — завела она.
— И какой ценой, мам? — Инна наконец подняла глаза. В них не было злости, только бездонная усталость. — Ты же сейчас на таблетках живешь. У тебя спина в корсете, давление зашкаливает, и ты на всех кидаешься, потому что внутри у тебя сплошная боль. Ты хочешь, чтобы я так же? Чтобы я жила с тем, кто меня не понимает, терпела, ломала себя и гордилась этим «подвигом»? Зачем плодить это несчастье дальше?
— А чё плохого-то? Зато не одна! — мать почти кричала. — Одиночество — оно пострашнее любой работы будет. Старость придет — кто тебе спину натрет? Кто за лекарствами сбегает? А ты сейчас сама себя в эту яму толкаешь. Вот Виталик — он парень основательный. Не чета твоим этим... хипстерам из офиса. С ним как за каменной стеной.
— Мама, мне не нужна стена. Мне нужен врач, покой и нормальная терапия. Это биохимия, понимаешь? У меня серотонин на нуле. Это не лечится мытьем окон или замужеством.
— Врач! Шарлатан твой врач! — Тамара Павловна яростно взмахнула кухонным полотенцем. — Лишь бы таблетки свои заморские всучить, чтоб ты овощем стала. Видала я таких в телевизоре. Им выгодно, чтоб ты годами к ним ходила и деньги носила. А ты просто ленишься. Встала, тряпку в руки взяла, окна помыла — и вся хворь выйдет с потом! У нас в деревне про депрессии никто не слышал. Пахали от зари до зари, коров доили, сено ворочали — некогда было в себе ковыряться и в биохимии свои пальцем тыкать!
Инна тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Доказывать что-то было бесполезно. Мать жила в системе координат, где страдание было единственным мерилом человеческой ценности. Если ты не мучаешься, если у тебя нет кровавых мозолей или разбитого сердца — значит, ты не живешь. А если ты мучаешься «как-то не так», без видимых внешних причин в виде пьяного мужа или отсутствия куска хлеба, — значит, ты просто притворяешься, капризничаешь, бесишься с жиру.
— Я пойду в свою комнату, — Инна встала, так и не притронувшись к сырникам, которые уже покрылись липкой корочкой.
— Куда?! А посуду кто мыть будет? Опять я? Конечно, мать же железная, мать всё снесет! Иди, лежи, барыня, смотри в потолок, пока он на голову не упадет! — неслось ей вдогонку.
***
Инна проснулась от резкого запаха запеченной курицы с чесноком и агрессивного звука пылесоса, который с остервенением бился о плинтусы в ее комнате. Мать вычищала квартиру так, словно ожидала визита английской королевы, а не прораба Виталика.
— Вставай, копуша! — Тамара Павловна влетела в комнату, сияя, как начищенный медный таз. — Гости через час будут. Я тебе платье нагладила, то самое, синее, с мелкими цветочками. Оно тебя стройнит и лицо освежает, а то ты бледная, как моль в обмороке.
— Мам, ну я же просила... Я не буду в этом участвовать.
— Ничего не знаю! — мать перешла на свой «ультразвуковой» регистр. — Стыдоба-то какая будет, если Виталик с матерью придет, а ты в этой своей пижаме с дыркой на локте сидишь, волосы дыбом. О людях подумай, Инна! О матери подумай! Мне перед Люсей как оправдываться? Сказать, что дочь у меня умом тронулась, раз из кровати выйти не может к приличным людям? Ты меня в могилу свести хочешь своим упрямством?
Инна поняла: если она сейчас не подчинится, Тамара Павловна будет стоять над душой весь вечер, методично разрушая остатки ее нервной системы. Проще было выйти, отсидеть положенное время с дежурной улыбкой и уйти в туман.
Виталик оказался грузным, приземистым мужчиной лет тридцати пяти. У него были влажные ладони, бегающие глаза и манера постоянно поправлять воротник тесной рубашки. Он сидел на стуле в их тесной кухне, широко расставив колени, и громко, с прихлебыванием, пил чай из парадного сервиза, который доставали только по случаям особой важности.
— Ну, Инна, — Виталик попытался улыбнуться, обнажив ряд неровных, желтоватых зубов. — Мама говорила, вы в большой фирме работали? Карьеристка, значит? Это хорошо. Нам в отдел снабжения как раз такие нужны, бойкие, чтоб поставщиков за горло брать. А чё уволились-то? С начальством не поладили? Или подсидел кто? Сейчас народ злой, завистливый.
— Я выгорела, — коротко ответила Инна, рассматривая трещинку на блюдце. Она чувствовала себя так, словно ее выставили на аукцион в качестве дефектного лота.
Виталик громко хохотнул, поглядывая на Тамару Павловну, которая так и лучилась гостеприимством, подкладывая гостю лучшие куски.
— Выгорела! Ну вы даете, девчата. Это чё, как в анекдоте про перегоревшую лампочку? Вы не переживайте, это всё от нервов. У меня вот дядька тоже... нервный был. Всё по санаториям ездил, пока жена за ум его не взяла. Вам просто замуж надо, Инна. Семья — она дисциплинирует. Сразу цели в жизни появятся: ремонт в квартире сделать, машину обновить, деток на ноги поднять. Некогда будет хандрить-то, когда пеленки кругом и кредиты. Жизнь — она движение любит!
— Вот! Золотые слова! — победно вскрикнула Тамара Павловна. — И я ей то же самое талдычу каждый божий день! А она слушать не хочет старую мать. Врачей каких-то шарлатанов нашла, таблетки пьет горстями, которые только волю подавляют. Тьфу, прости господи, смотреть тошно.
— Таблетки — это зря, — Виталик многозначительно покачал головой. — Химия одна. От нее только печень садится и голова не варит. Вот у меня сосед тоже пил что-то такое, так потом вообще перестал на улицу выходить. Вы лучше, Инна, со мной на стройку как-нибудь съездите. Там воздух, свежий бетон, люди делом заняты. Сразу поймете, где настоящая жизнь, а где выдумки офисные.
Инна слушала этот бесконечный поток банальностей и чувствовала, как внутри нее нарастает ледяная, звенящая тишина. Это не было раздражением, это была полная, выжженная пустота. Ей хотелось стать невидимой, раствориться в воздухе кухни, чтобы не видеть эти жующие рты и не слышать эти голоса, которые с такой пугающей легкостью обесценивали каждый прожитый ею день боли.
— Знаете что, — Инна медленно встала. Стул пронзительно скрипнул по старому линолеуму. — Виталик, вы, наверное, замечательный прораб. И наверняка очень хороший кандидат на роль человека, который кого-то там дисциплинирует. Но не мою жизнь. Мам, спасибо за ужин. Я ухожу к себе. И больше, пожалуйста, никогда не приглашай в этот дом людей с целью моего «исцеления». Это унизительно для всех присутствующих.
— Инна! — лицо матери мгновенно пошло багровыми пятнами. — Ты чё творишь, бесстыжая? Сядь на место сейчас же! Люди к нам с открытым сердцем, с добрыми намерениями, а ты... как дикарка!
— А я с закрытыми дверями, мама. Спокойной ночи всем.
Инна вышла из кухни, чувствуя на спине обжигающие взгляды тети Люси и ее сына. Она зашла в свою комнату и закрыла дверь на щеколду — небольшую задвижку, которую она тайно прикрутила неделю назад. В коридоре тут же начался грандиозный скандал.
— Люся, Христа ради, простите ее! Она не в себе, совсем девка с катушек съехала! — причитала Тамара Павловна, и голос ее дрожал от истинного, глубокого позора. — Неблагодарная! Я для нее всё, я ей жизнь на блюдечке, а она... как волчонок!
— Да уж, Тамара, — голос тети Люси сочился праведным негодованием. — Воспитала ты ее, конечно... Гордыня-то из всех щелей прет. Смотрит на нас как на грязь под ногтями. Виталик, пойдем, сынок. Нам тут явно не рады. Пусть сидит со своими депрессиями, раз ей так нравится.
Захлопнулась входная дверь. В квартире повисла тяжелая, зловещая пауза. Инна сидела на полу, прижавшись спиной к двери своей комнаты, и ждала штурма. И он начался ровно через минуту.
— Открывай! Открывай сейчас же, дрянь неблагодарная! — мать колотила в дверь кулаками так, что, казалось, старое дерево вот-вот треснет. — Опозорила меня на весь район! Перед Люсей опозорила! Перед Виталиком! Чё они теперь про нас думать будут? Что у меня в доме сумасшедшая живет, которую лечить надо в закрытом отделении? Я им в глаза как смотреть буду завтра на рынке?
Инна молчала. Она чувствовала, как по щекам текут слезы. Впервые за долгое время это были слезы не отчаяния, а странного, пугающего облегчения. Она наконец-то сказала «нет» вслух.
— Ты хоть понимаешь, чё ты сделала? — голос матери за дверью сорвался на визг, переходящий в хрип. — Я тебе мужа нашла! Хорошего, работящего, непьющего! А ты его как пса плешивого выставила! Ты так и сдохнешь в одиночестве, в этой комнате, со своими книжками и таблетками! Кто тебе в старости стакан воды подаст? Я не вечная! Кто тебя кормить будет, когда мои силы кончатся?
— Мам, уйди, пожалуйста. Мне нужно принять лекарство и лечь.
— Не уйду! — Тамара Павловна, кажется, начала пинать дверь ногой. — Завтра же пойду к Михалычу на склад, пристрою тебя коробки клеить. Вот там тебе быстро мозги на место вправят! Будешь пахать, как миленькая, с восьми до восьми! Не хочешь по-хорошему, по-людски — будет по-моему! Я из тебя эту дурь выбью работой!
— Я не пойду на склад, мама. И замуж за Виталика не пойду. Я лечусь. И я найду работу тогда, когда смогу. Когда мой врач скажет, что я готова.
— Ты никогда не будешь готова! Ты слабачка! Вся в отца своего покойного пошла! Тот тоже... всё «искал себя», всё страдал, пока в бутылку не залез по самые уши, чтобы от реальности спрятаться! Я его на горбу всю жизнь тащила, и тебя тащу! Но с меня хватит! Слышишь? Хватит!
Внезапно крики прекратились. Послышались тяжелые, шаркающие шаги — мать ушла в свою комнату. Громко хлопнула вторая дверь. Тишина, наступившая после этого, была звенящей, почти осязаемой.
***
На следующее утро Инна проснулась непривычно рано. Сама. В голове не было того липкого, серого тумана, который обычно окутывал ее сознание до полудня. Была только легкая, прозрачная слабость. Она осторожно вышла на кухню.
Мать сидела у окна, глядя на пустой осенний двор. Перед ней стояла чашка холодного чая с затянувшейся на поверхности пленкой. Вид у Тамары Павловны был непривычно сдувшийся, словно из монументальной фигуры власти выкачали весь воздух. Она казалась маленькой и очень старой.
— Мам, — негромко позвала Инна.
Тамара Павловна не обернулась. Плечи ее мелко вздрогнули.
— Чё тебе? Иди, пей свои таблетки. Я тебе больше не мешаю. Живи как знаешь. Видимо, зря я... зря всё это.
Инна подошла и села напротив. В утреннем свете она впервые за долгое время по-настоящему разглядела мать. Глубокие морщины на лице, которые прорезали кожу, как шрамы от бесконечных сражений с бытом. Руки — узловатые, с огрубевшей кожей, с вечно темными полосками под ногтями, которые не вымывались ни одним мылом.
— Мам, ты пойми. Я не хочу тебя обидеть. И я благодарна тебе за всё, что ты для нас сделала. Ты героиня, правда. Ты выстояла там, где другие ломались. Но ты не можешь заставить меня прожить твою жизнь. Ты гордишься тем, что выжила в аду, но почему ты так хочешь, чтобы я тоже строила свой собственный ад? Чтобы я обязательно мучилась?
— Это не ад, — тихо сказала мать, по-прежнему не отрывая взгляда от голых веток березы за окном. — Это жизнь такая. Она тяжелая. Она другой не бывает, Инка. Если ты не борешься, если ты не терпишь — тебя просто сомнет, как жестянку на дороге. Я за тебя боюсь. Понимаешь? Сидишь тут, как стеклышко... Чуть нажми — и треснешь. А мир — он всегда давит.
— Я не тресну, мама. Но я хочу научиться не просто выживать, а жить. Мне нужно время. И мне нужна твоя поддержка, а не твои пинки. Мне больно не потому, что я ленивая, а потому, что мой организм сломался от вечного «надо».
Тамара Павловна наконец повернулась. В ее глазах была не ярость, а глубокое, застарелое непонимание. Это была пропасть между двумя мирами: миром выживания и миром самопознания.
— Поддержка... — она горько усмехнулась. — Я по-другому не умею. Меня никто никогда не поддерживал. Только в шею гнали. С десяти лет в поле, потом на завод... Как умею, так и люблю.
— Значит, давай учиться вместе. По чуть-чуть.
***
Прошел месяц. Инна начала понемногу выходить на улицу. Сначала это были короткие перебежки до ближайшего сквера, потом — долгие прогулки по набережной, где она просто слушала шум воды. Она начала заниматься фрилансом — нашла через старых знакомых заказы на оформление презентаций. Это занимало всего пару часов в день, но давало ей забытое чувство контроля над реальностью. Она заработала первые небольшие деньги и сама купила продукты.
Тамара Павловна вела себя странно. Она перестала врываться в комнату без стука и раздвигать шторы. Иногда она замирала в дверном проеме, глядя, как Инна сосредоточенно работает за ноутбуком, и в ее взгляде читалось сложное сочетание недоверия, страха и скрытого любопытства.
— Опять в экран пялишься? Глаза испортишь, — ворчала она по привычке, но в голосе уже не было прежней ядовитой злобы. — Чё там можно столько времени высматривать?
— Работаю, мам. Вот, смотри, этот слайд я сделала для компании, которая строит большие торговые центры. Им понравилось.
— И за это деньги платят? За картинки цветные? — мать недоверчиво качала головой. — Чудеса... В наше время за такое бы в шею погнали с позором. Но раз платят... значит, кому-то это нужно.
Однажды вечером Тамара Павловна зашла на кухню с пакетом семечек и присела рядом с Инной.
— Слушай... — она замялась, теребя край халата. — Тут Люся на днях звонила. Извинялась долго. Виталик-то ее... Оказывается, он уже женат был три раза. И алименты не платит, скрывается. И характер у него — не дай бог, как у твоего отца в худшие годы, рука тяжелая. Соседи полицию вызывали постоянно.
Инна слабо улыбнулась.
— Ну вот, а ты говорила — «золотой человек», «за каменной стеной».
— Да кто ж знал-то! — мать досадливо махнула рукой. — На вид-то приличный, слова правильные говорил. Ладно уж... Хорошо, что ты тогда характер проявила. А то бы я тебя в очередную кабалу втравила по глупости своей. Извини меня, дочка.
Это было самым большим признанием правоты, на которое была способна Тамара Павловна. Больше они к теме «срочного замужества» не возвращались.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.