«Анна, солнышко, ты не поверишь, кто мне только что звонил! — голос Лены в трубке лился сладко, как мёд, но с какой-то колкой, почти ядовитой ноткой. — Твой Серёжа! Представляешь, он думал, что разговаривает с тобой!»
Анна стояла посреди кухни, обе руки в муке, скалка замерла над пластом теста. Яблочный пирог — её гордость, тот самый, с корицей и секретной щепоткой ванили, который всегда собирал всю семью за большим столом. А сейчас сердце стучало так, будто кто-то бил в старый медный таз.
«Лена… ты о чём вообще? — тихо спросила Анна, прижимая телефон плечом. — Серёжа? Тебе? Зачем?»
«Ой, да брось, подруга! — Лена засмеялась, но смех вышел тонким, искусственным, как дешёвые новогодние гирлянды. — Мы с тобой в последнее время стали как близняшки! Я даже причёску сделала точно такую же — каре с ровной чёлкой, помнишь, ты хвалилась? И платье в мелкий горошек купила — синее, как у тебя. Ну он и перепутал, наверное. Говорит: «Дорогая, не забудь молоко для детей взять». Дети! Смешно же, у меня-то их нет, а у тебя целая орава!»
Анна медленно опустилась на табуретку. В кухне вдруг стало холодно, хотя батареи работали на полную.
«Лена… что ты ему ответила?» — голос Анны дрогнул.
«А что я могла? — Лена сделала паузу, и в этой паузе Анна услышала что-то опасное, словно шорох чешуи по паркету. — Сказала: «Конечно, милый, сейчас схожу. И борщ с пампушками сделаю, твой любимый». Он так обрадовался… даже в трубку чмокнул. Не злись, Ань! Это же просто шутка. Или… ты ревнуешь?»
Анна бросила телефон на стол, будто он обжёг ей пальцы. Слёзы навернулись мгновенно, горячие и злые.
Она вспомнила, как двадцать лет назад они с Леной познакомились в крошечном офисе на окраине — две молодые девчонки, делили бутерброды, сигареты и все секреты мира. Лена тогда была смешной, немного неуклюжей, всегда завидовала: «У тебя всё настоящее, Анька. Муж, дети, дом… А я — как перекати-поле».
Но последние два года… Лена начала меняться. Сначала копировала шутки. Потом духи. Потом причёску. Потом манеру говорить. А теперь — звонки мужу?
Анна схватила ключи и выскочила из дома, даже не сняв фартук.
Дверь Лениной квартиры открылась мгновенно, будто та ждала.
Лена стояла в том самом синем платье в горошек. Волосы уложены идеально. Улыбка — точь-в-точь как у Анны на старых фотографиях.
«Анечка! Заходи, чайку налью! — Лена кинулась обнимать, но руки её были холодными, как осенний дождь. — Что ты такая бледная?»
«Что за игры, Лен? — Анна оттолкнула её и шагнула в гостиную. — Ты звонишь моему мужу? Притворяешься мной?»
На журнальном столике лежали фотографии — её фотографии. Вырезанные аккуратно ножницами из семейного альбома. Анна с детьми на море. Анна с Серёжей на годовщину. Анна с тортом на день рождения Пети.
Лена опустилась на диван, скрестила ноги — точь-в-точь как Анна привыкла сидеть последние десять лет.
«Я не притворяюсь, — тихо сказала она. — Я… живу. Ты же всегда занята. Работа, дети, муж. А я свободна. Совсем свободна. Серёжа позвонил по ошибке. Один раз. Я просто подыграла. А потом… потом мне понравилось. Тепло стало. Как будто у меня тоже есть семья».
Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног.
«Ты больна, Лена?»
«Может, и больна, — Лена подняла глаза, и в них плескалась тоска, огромная, как Чёрное море. — Знаешь, как страшно просыпаться в тишине? Когда никто не зовёт «мама»? Когда никто не целует на ночь? Я боюсь этой тишины больше смерти, Ань. А у тебя… у тебя всё есть. Я просто хотела немножко. Кусочек твоего тепла».
«Кусочек?! — Анна почти закричала. — Ты пошла с моим мужем в кафе! Он держал тебя за руку! Говорил «люблю»! Это не кусочек, Лена! Это кража!»
Лена вздрогнула, но не отвела взгляд.
«Он думал, что это ты. И я… я почувствовала себя живой. Впервые за много лет».
Анна развернулась и выбежала, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
Дома её ждал Серёжа. На столе дымился борщ. Рядом — тарелка с золотистыми пампушками. Всё как она любит готовить.
«Дорогая, ты где была? — он подошёл, поцеловал в висок. — Я звонил, трубку не брала. Но ничего, молоко я сам купил».
Анна посмотрела на пакет с молоком. Она не покупала его сегодня.
«Серёж… кому ты звонил?» — спросила она очень тихо.
«Тебе, конечно, — он улыбнулся своей доброй, чуть растерянной улыбкой. — Ты сказала, что сделаешь борщ. Я так обрадовался…»
Анна почувствовала, как мир медленно, но верно разваливается на куски.
«Это была не я, Серёжа. Это была Лена».
Он замер. Ложка выпала из руки и звякнула о кафель.
«Что?..»
В этот момент в дверь позвонили. Маша и Петя вернулись с прогулки.
«Мам, пап, мы тёте Лене пирог обещали отнести! — весело крикнула Маша, врываясь в прихожую. — Она звонила, сказала: «Приходите, я напекла, как мама любит»…»
Петя остановился на пороге. Его лицо, обычно спокойное, стало каменным.
«Мам… её голос был твой. В точности твой».
Анна собрала всю семью за столом. Рассказала всё. Про звонки. Про платье. Про фотографии. Про кафе.
Маша заплакала.
«Как она посмела?! Это же наша мама! Наша семья!»
Петя молчал долго. Потом сказал тихо, но твёрдо:
«Мы поедем к ней. Все вместе. Прямо сейчас».
Серёжа кивнул.
«Да. Пора заканчивать этот кошмар».
Они стояли у Лениной двери вчетвером.
Лена открыла в фартуке — в том самом, вышитом Анной ещё в девяностых.
«Ой… вся семья… — она попыталась улыбнуться. — Заходите, я как раз пирог достала…»
«Нет, Лена, — сказала Анна, и голос её был как сталь. — Хватит. Почему ты это делаешь?»
Лена опустила голову. Плечи задрожали.
«Потому что моя жизнь — пустая комната, Ань. После развода я осталась одна. Детей нет. Друзья разбежались. Каждое утро просыпаюсь и думаю: а зачем? Я смотрела на тебя и видела то, чего у меня никогда не будет. И решила… если стану похожей на тебя — может, и счастье придёт. Начала с мелочей. Потом уже не могла остановиться».
Маша шагнула вперёд.
«Тёть Лен, семья — это не костюм, который можно примерить. Это боль. Это любовь. Это каждый день заново выбирать друг друга».
Петя добавил:
«Вы украли мамин голос. Украли папино доверие. Это уже не зависть. Это преступление».
Лена заплакала — горько, по-детски.
«Простите… Я не хотела вас ранить. Я хотела… просто почувствовать, что меня тоже любят».
Серёжа покачал головой.
«Мы поможем тебе, Лена. Психолога найдём. В другой город переедешь, если нужно. Но прекрати. Сейчас же».
Анна смотрела на неё и видела не врага. Видела сломанную женщину. Женщину, которая когда-то была её подругой.
«Ты изменилась, Лен. Стала чужой. Но… если захочешь вернуться к себе настоящей — мы не отвернёмся. Только прекрати быть мной».
Лена кивнула, не поднимая глаз.
«Я прекращу. Обещаю».
Они ушли. Анна написала заявление в полицию — на всякий случай. Лена уехала в другой город. Начала терапию. Завела кошку. Потом собаку. Потом — работу в маленькой пекарне.
Иногда приходили письма.
«Ань, спасибо. Я учусь жить своей жизнью. Она маленькая. Но моя».
А семья Анны стала ещё крепче.
Серёжа теперь проверял каждый звонок. Маша чаще приезжала. Петя стал говорить «я люблю вас» каждый вечер — раньше стеснялся.
Анна пекла свои пироги. Дом пах корицей и яблоками.
Иногда она смотрела в зеркало и шептала:
«Это моё лицо. Моя жизнь. Моя семья. И никто её не отнимет».
Прошёл год.
Лена приехала ненадолго. Встретились в кафе.
Она была другая — короткая стрижка, простое пальто, глаза спокойные.
«Ань… я встретила человека. У нас всё серьёзно. И я… я больше не хочу быть тобой. Хочу быть собой».
Анна улыбнулась. Настоящей, тёплой улыбкой.
«Я рада за тебя, Лен. Правда рада».
Они обнялись — уже без холода и без фальши.
А вечером Анна собрала всю семью.
«За нас, — сказал Серёжа, поднимая бокал. — За то, что мы настоящие».
«За настоящих!» — хором ответили дети.
И жизнь пошла дальше — тёплая, шумная, полная смеха и запаха свежей выпечки.
Потому что семья — это не то, что можно украсть.
Семья — это то, что выбирают каждый день.
Снова и снова.
И никакая зависть, никакая тоска этого не отнимет.
Никогда.