Для меня «Отчаяние» Владимира Набокова — из тех книг, где стиль оказывается не просто формой, а главным источником удовольствия. Его игра со словами, это нарочитое жонглирование смыслами, словесные ловушки и неожиданные повороты фраз — ровно то, за что я люблю читать. Там, где других раздражает «вычурность», я получаю чистое наслаждение.
В русской литературе вообще есть эта странная, но любимая мной традиция: взять почти анекдотическую ситуацию, что-то на уровне бытовой нелепицы, и развернуть из нее плотный, напряженный роман — так, что за простотой фабулы скрывается настоящая бездна.
История, если пересказывать сухо, элементарна. Человек по имени Герман сталкивается с бродягой, который поразительно похож на него внешне, и в его голове тут же начинает зреть план. Уже по имени героя ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет: Набоков как будто заранее предупреждает о фарсе, замаскированном под трагедию.
Текст подается как исповедь — рукопись, написанная самим Германом. И здесь автор откровенно играет: ломает хронологию, притворяется потоком сознания, подсовывает ненадежного рассказчика и наслаждается тем, как герой демонстрирует свою изощренность. Герман заранее рассуждает о том, как его историю будут воспринимать читатели разных стран — и это выглядит одновременно самодовольно и гротескно.
Для меня «Отчаяние» читается как намеренно искаженный диалог с «Преступлением и наказанием». Здесь тоже есть идея убийства, такая же надуманная и в своей сути пустая, как у Раскольникова. Но дальше Набоков делает резкий поворот: вместо мучительного раскаяния — холодное самолюбование.
В своих лекциях о русской литературе он писал, что внутренние муки сами по себе не очищают, что искупление возможно лишь через публичное страдание и унижение. И вот в романе мы видим человека, у которого этого механизма просто нет.
Герман рассказывает о своем замысле с откровенным наслаждением. Он не сомневается, не корит себя, не ищет оправданий — он любуется собой, словно художник, показывающий миру очередное творение. В этом есть что-то по-настоящему отталкивающее: преступление для него не грех, а интеллектуальный эксперимент. И мысль о раскаянии здесь попросту неуместна — как будто она не предусмотрена конструкцией его личности.
Важно, что Набоков ни на секунду не пытается вызвать сочувствие к герою. Он дает Герману слово, но сразу выставляет его напоказ — со всей пустотой, самовлюбленностью и моральной глухотой.
Вся эта словесная виртуозность не украшает персонажа, а, наоборот, оголяет его внутреннюю несостоятельность. В этом смысле роман читается как жесткое высказывание: преступление — не путь к очищению и уж точно не способ обрести смысл.
Я читала у Набокова не так много, но «Отчаяние» произвело на меня сильное впечатление. Да, роман подчеркнуто литературный, искусственно выстроенный, но при этом цепляющий и живой. Он открыл мне автора с неожиданной стороны — и после него очень хочется читать дальше, уже с другим, более внимательным взглядом.