Падальщик из больницы Святой Агаты
В нашем городке был запрет: никогда не заходить на территорию старой больницы Святой Агаты. Ржавые ворота с облупившейся табличкой "Опасно для жизни" висели криво, но даже самые отчаянные подростки не решались пересечь этот порог. По крайней мере, так было до лета 1994 года.
Первым пропал Томми Грей. Ему было всего семь. Мать говорила, что он гнался за мячом через пустырь, прилегающий к больнице. Мяч нашли у забора. Томми — нет.
Полиция обыскала территорию, но кроме крыс и плесени ничего не нашла. Спустя месяц исчезла девятилетняя Лиза Моррис. Её дневник нашли в дренажной канаве: последняя запись гласила: "Я слышала, как кто-то зовёт меня из старого здания. Голос звучал как папин, но папа на работе..."
Третьим стал Бенджамин Кларк, двенадцатилетний любитель острых ощущений. Он поспорил с друзьями, что переночует в главном корпусе. На утро его рюкзак висел на ветке у входа, а из кармана торчала аккуратно сложенная записка: "Мясо ещё незрелое, но голод не ждёт".
Началась паника. Город оцепили, но никаких следов. Ни криков, ни кровавых улик. Только тишина, да редкие ночные звуки, доносившиеся из больницы: скрип, напоминающий работу мясорубки, и странное сладковатое пение колыбельной.
Меня зовут Марта, и я была четвёртой.
Мне было десять, и я убедила себя, что все исчезновения — случайность. Что взрослые просто скрывают правду о том, что дети сбежали. Я пролезла через дыру в заборе в сумерках, вооружённая лишь фонариком и детским любопытством.
Воздух внутри пах формалином, тленом и чем-то ещё — сладковатым, как испорченные конфеты. Стены были исписаны странными символами, не похожими ни на какие буквы. В палатах стояли пустые койки с истлевшими ремнями.
Я услышала плач. Детский, беззащитный. Он шёл из подвала. Лестница скрипела под моими кроссовками, и с каждым шагом запах сладости усиливался, смешиваясь с запахом сырого мяса и антисептика.
В подвале горела единственная лампа, освещая что-то вроде лаборатории. На столешницах стояли банки с мутной жидкостью, в которой плавали... детали. Маленькие пальцы. Зубные ряды. Прядь светлых волос, похожих на волосы Лизы.
А потом я увидела Его.
Он сидел в углу на корточках, его спина была покрыта струпьями и шрамами. Он был одет в лохмотья когда-то белого халата. Его пальцы, длинные и костлявые, очищали что-то маленькое и костлявое от остатков плоти.
— Голод, — прошипел Он, не оборачиваясь. Его голос был похож на звук ржавых петель. — Вечный голод.
Я застыла. Мой фонарик выскользнул из рук и покатился по бетонному полу, луч света мелькнул по стене, где висели... фартуки. Семь маленьких фартуков, аккуратно развешанных на крючках. На каждом — имя. Томми. Лиза. Бенджамин. И другие, старые, пожелтевшие от времени.
Он медленно повернулся.
Его лицо было человеческим, но искажённым, будто растянутым поверх слишком большого черепа. Глаза — слишком чёрные, без белка. А рот... рот был слишком широким, усеянным рядами мелких, острых зубов, как у акулы.
— Свежая, — произнёс Он, и Его губы растянулись в улыбке. — Но боится. Страх делает мясо кислым. Надо сначала... поиграть.
Он встал, и Его тень охватила всю комнату. Из темноты за Ним вышли другие фигуры. Маленькие, сгорбленные, с пустыми глазницами. Они двигались рывками, как марионетки. Дети. Но не живые. Остатки. Те, кого Он не доел до конца.
Один из них, мальчик с бледным лицом и пустым животом, где зияла дыра, протянул к Нему костлявую руку.
— Папа... голоден, — прошептал мальчик голосом Томми.
Он погладил "сына" по голове.
— Скоро, дитя. Скоро мы все поедим.
Я побежала. Вверх по лестнице, через коридоры, наполненные шепотом и плачем. Его шаги звучали за мной — тяжёлые, мерные, неспешные. Он знал, что я не выберусь.
Я спряталась в лифтовой шахте, втиснувшись в угол. Сердце билось так громко, что, казалось, Его привлечёт один этот звук. И тогда я услышала пение. Ту самую колыбельную. Он пел её ужасающе нежным, почти материнским голосом:
Спи, малютка, засыпай,
Папа мясо достаёт.
Кости белые сгрызай,
В животике растёт.
Шаги приблизились к шахте. Я зажмурилась.
— Я знаю все укрытия в моём доме, — прозвучал Его голос прямо надо мной. — Я строил их для своих детей.
Его рука, холодная и шершавая, как мёртвая плоть, обхватила мою лодыжку.
То, что произошло дальше, я помню обрывками: боль, рёв, свет фонарей. Полиция, предупреждённая моим отцом, который заметил моё отсутствие, ворвалась в больницу. Они вытащили меня из Его лап, когда Он уже поднёс меня к своим раскрытым челюстям.
Его не поймали. Он скрылся в лабиринте подвалов и туннелей, о существовании которых никто не знал. Семь маленьких фартуков нашли. И десятки других, старых, датирующихся разными десятилетиями.
Больницу снесли, землю залили бетоном. Городок попытался забыть.
Но иногда, в тихие ночи, когда ветер дует с пустыря, можно уловить сладковатый запах испорченных конфет. И если ваш ребёнок говорит, что слышит чей-то зов из темноты, голос, похожий на ваш, — не спускайте с него глаз.
Бетон, залитый на месте больницы Святой Агаты, потрескался через год. Небольшими, едва заметными паутинками, расходящимися из одного центра — будто что-то изнутри давило на него, пытаясь выбраться. Городские власти списали это на морозное пучение грунта и нехватку финансирования. Люди же, проходя мимо, невольно ускоряли шаг. Участок излучал неестественный холод даже в летний зной.
Я, Марта, выжила. Но выжила не до конца. Часть меня осталась в том подвале. Я просыпалась по ночам, чувствуя на лодыжке ледяное прикосновение Его пальцев. Слышала в шуме дождя Его шёпот: «Свежая, но кислая». Меня водили к лучшим психологам, пичкали таблетками, заглушающими кошмары. Но они лечили симптомы, не зная диагноза. Диагноз знал только Он.
Первый новый знак появился у Эмили, младшей сестры Бенджамина. Она рисовала. После исчезновения брата её рисунки из солнечных пейзажей превратились в мрачные, но детские скетчи: чудовища под кроватью, тени в шкафу. А потом она нарисовала один и тот же портрет трижды. Человека с неестественно широкой улыбкой и слишком длинными руками. Внизу она каракулями вывела: «Друг Бена. Он живёт под землёй. Он говорит, что Бену скучно. Он хочет, чтобы я пришла поиграть».
Родители Эмили, бледнея, сожгли рисунки. На следующую ночь девочка исчезла из своей комнаты с запертыми наглухо окнами и дверью. На подушке лежал её любимый медвежонок. Его набивка была аккуратно распорота, а вместо ваты он был туго набит влажными, тёмными листьями и костями мелких птиц. И пах. Пах той самой сладковатой гнилью.
Город снова погрузился в паранойю. Но теперь правила изменились. Он больше не ждал, пока дети забредут на Его территорию. Он приглашал их.
Люси Тернер, которой было восемь, стала слышать голос в своём новом планшете. В старых играх, которые никто не устанавливал, появлялся персонаж — добрый доктор в белом халате. Он предлагал пройти «особый уровень» в обмен на секрет. Секрет был прост: нужно было тихо, пока спят родители, нарисовать мелом на входной двери особый знак. Знак, который я узнала по описанию: один из тех, что были на стенах больницы. Люси нарисовала. Наутро её не нашли. На пороге лежал молочный зуб, тщательно вычищенный до блеска.
Он эволюционировал. Он учился. Он использовал нашу технологию, наши страхи, нашу память. Он стал Падальщиком не только плоти, но и связи. Он воровал детей, предлагая им то, чего им больше всего не хватало: общение с пропавшими братьями и сёстрами, обещание, что они живы, что с ними можно поиграть. Он был хищником, освоившим самую привлекательную приманку.
Я же чувствовала связь. Глухую, как боль в ампутированной конечности. Иногда, в полусне, я видела обрывки. Тёмный, влажный туннель, не под больницей, а глубже. Старую систему канализационных коллекторов, заброшенные бомбоубежища, которые пронизывали весь город, как червоточины. Он путешествовал по ним. Его «дети» — те недоеденные остатки — были Его глазами и ушами. Они пробирались в вентиляцию, в подвалы, шептались из-под кроватей. Они не были призраками. Они были куклами из плоти и костей, оживлёнными Его чудовищной волей.
Пиком кошмара стал «День города». Праздник с шариками, музыкой и клоунами. И именно тогда заговорили все детские рации, игрушечные телефоны, умные колонки в детских. Одним и тем же, искажённым скрипучим голосом, который в то же время был соблазнительно-ласковым:
— Приходите поиграть. Ваши друзья ждут. Мы построили дворец из костей. Здесь вечно длится перемена.
И потом, хором, детские голоса, узнаваемые, плачущие и смеющиеся одновременно:
— Марта, нам тебя не хватает. Папа говорит, что твоя порция всё ещё в холодильнике.
Меня охватила ледяная ярость. Страх сменился чем-то иным. Они помнили меня. Оно помнило меня. И я поняла — бетон над старым подвалом был не тюрьмой. Это была крышка. И я была единственной, кто знал, что лежит под ней.
Я больше не могла позволить взрослым делать вид, что это цепочка несчастных случаев. Взяв отцовский фонарь, монтировку и баллончик с медвежьим спреем, я в одиночку отправилась на треснувший пустырь. Луна освещала зияющую чёрную дыру в центре бетонной плиты — узкую, как могильная щель, достаточно широкую для ребёнка. Или для худой девушки, которую десять лет кормили кошмарами.
Я спустилась. Воздух был густым и знакомым. Туннель вёл вниз, в сырой мрак. Стены здесь были не бетонные, а земляные, укреплённые старыми балками и... костями. Кости были вмурованы в глину как арматура. Реберные клетки образовывали арки, черепа смотрели пустыми глазницами из стен. И везде — те самые символы, выцарапанные на глине когтем или ножом.
Я шла, чувствуя, как на меня смотрят. Из боковых ответвлений, из тёмных нор. Маленькие, шаркающие тени копошились в темноте. Его «семья».
И вот я снова в расширенной пещере. Холодильники, гудящие от стареньких генераторов. Столы. И Он. Он сидел на троне, сплетённом из корней, веток и длинных детских костей. Перед Ним на корточках сидели Эмили и Люси. Их глаза были стеклянными, на губах — сладкие, довольные улыбки. Они что-то жевали. В их руках были… леденцы странного мясного цвета.
— Марта, — сказал Он без удивления. Его голос был влажным, вкрадчивым. — Ты вернулась за своим ужином. Я хранил его для тебя. Ждал, пока страх выветрится, а ненависть созреет. Ненависть — лучший соус.
Я подняла фонарь, свет ударил Ему в лицо. Он не моргнул. Его черные глаза впитывали свет, как бездонные колодцы.
— Отпусти их, — мой голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем я ожидала.
— Они уже дома, — прошипел Он. — Они Мои. Я даю им то, чего не дали вы, живые: вечную игру, семью без ссор, папу, который никогда не уйдёт. Я не ем всех, Марта. Самых сладких, самых одиноких, самых… вкусных, я оставляю. Я их усыновляю.
Он встал, и Его тень заколебалась на стене, приняв чудовищные, рогатые очертания. Из тёмных углов поползли другие. Дети десятилетий. Их тела были изуродованы, но живы. В них теплилась искра сознания, пойманная в бесконечный ужас. Они смотрели на меня с тупым любопытством и голодом.
— Ты думала, я просто монстр? — Он засмеялся, и звук был похож на ломающиеся сухие палки. — Я хирург. Я вырезаю из них боль: развод родителей, насмешки в школе, одиночество. Остаётся только чистая, сладкая плоть доверия. И они любят Меня за это. Скажи им, дети.
— Мы любим Папу, — хором, безэмоционально проскандировали Эмили и Люси.
— И он сейчас станет и твоим Папой, Марта. Мы добавим тебя в нашу семью. Навсегда.
Он сделал шаг вперёд. Я отступила, наткнувшись на что-то мягкое. Это был холщовый мешок. Из его открытого края вывалилась знакомая прядь волос — цвет волос моей матери. И тут до меня дошла самая страшная правда, которую я до сих пор отрицала. Почему Он знал наши голоса. Почему приманка была так идеальна.
В мешке были не трофеи. Это были инструменты. Пряди волос, клочки одежды, игрушки — всё, что Его «дети» по Его приказу крали у своих же живых друзей и родных. Для ритуала. Для голоса. Он не просто манипулировал технологиями. Он использовал симпатическую магию, древнюю и грязную, в которой часть целого даёт власть над целым. Волос моей матери в Его лапах означал, что Он мог заговорить её голосом. И Он делал это.
Я не пришла сюда его убить. Я пришла в логово, где сам ужас был системой, семьёй, религией.
И тогда свет моего фонаря выхватил на дальней стене не символ, а знакомое граффити — сердце, в котором было выцарапано «Т + М». Это сделали мы с Томми Греем за неделю до его исчезновения, на заборе больницы. Знак был здесь. Часть Томми была здесь. И, возможно… часть связи со мной.
Я посмотрела на Него, на Его голодную улыбку, на Его «детей», и поняла, что монтировка и спрей бесполезны. Бороться с Ним силой — значит стать ещё одним экспонатом в Его коллекции.
Я сделала единственное, что могло сработать. Я посмотрела прямо в Его бездонные глаза и тихо, но чётко сказала:
— Я не буду твоей дочерью. Я буду свидетельницей. Я выжила тогда, и я выживу сейчас. Чтобы рассказать всем, кто ты на самом деле. Не папа. Не хирург. Ты просто жалкий, одинокий червь, который боится света. И я принесла свет с собой.
Я направила фонарь не на Него, а на детей. На Эмили, на Люси, на бледные личики в темноте.
— Ваши настоящие имена — Эмили Кларк, Люси Тернер. Ваши родители рыдают. Ваши кровати пусты. Он украл вас. Он не ваш папа. Он вор. Он ест детей.
На их стеклянных глазах дрогнула плёнка. В уголке глаза Эмили дрогнула, скатилась слеза. Она уронила свой «леденец» — высохшую, засахаренную полоску чего-то тёмного.
Он взревел. Впервые — не шипение, а рёв ярости и боли. Его тень на стене забилась в конвульсиях.
— МОЛЧИ! — заорал Он, и пещера содрогнулась. — Они Мои!
Но семя было посеяно. Сомнение — единственное, против чего у Него не было иммунитета. Вечная игра была разрушена правдой.
Я не стала ждать. Я побежала назад по туннелю, слыша за собой Его безумный рёв и смешанный плач детей — и Его, и тех, кого Он поработил. Я вылезла на поверхность, в холодный ночной воздух, и побежала не оглядываясь.
Я рассказала всё. Всем. Полиции, родителям, журналистам. Показала маршрут. Нашли туннели. Нашли кости, холодильники, «детскую» из порабощённых детей. Их забрали, но взгляды некоторых из них до сих пор были пустыми, а на губах играли странные улыбки.
Его не нашли. Только пустой трон и зияющий, уходящий в непролазные глубины новый тоннель.
Теперь я пишу это, сидя в своей комнате с забаррикадированной дверью. Городок в панике, но на этот раз иначе. Родители проверяют не только двери и окна, но и игрушки, гаджеты, карманы детей на странный сладкий запах. А я… я чувствую Его ярость. Она идёт по земле. По трубам. По проводам.
Он ещё голоден. И теперь Он зол. Он знает, что я разрушила Его игру. И Он знает, где я живу.
Он не придёт за мной как за добычей. Он придёт как обиженный «отец», чтобы забрать свою «непослушную дочь» домой.
А в тишине ночи, если очень прислушаться, можно услышать новый звук, доносящийся из-под земли. Не пение. Не шепот. А скрежет. Остервенелый, методичный скрежет точильного камня.
Он точит ножи.
Здравствуй дорогой читатель, благодарю тебя за уделенное время моему творчеству и хочу пожелать тебе хорошего дня. Если тебе нравится мои истории буду благодарен за подписку.