О спектакле «Дядя Ваня» Государственного академического театра имени Евгения Вахтангова. Премьера 2 сентября 2009
Таков уж род человеческий, все здесь перемешано: блаженные и недотепы, чудаки и зануды. <...> Осторожные зануды строят дурацкие мостики через эти загадочные глубины, боятся замочить ботинки, вдруг испортятся. Мы же, чудаки, прыгаем в поток и отдаемся на волю волн, нас несет течением.
Ульф Старк. «Чудаки и зануды», 1984
Прежде и я всякого чудака считал больным, ненормальным, а теперь я такого мнения, что нормальное состояние человека — это быть чудаком.
А. П. Чехов. «Дядя Ваня», 1896
Шведский писатель Ульф Старк (1944-2017) писал о вечном противостоянии чудаков и зануд, из которых, по его мнению, состоит человечество. Духовно и стилистически он близок Чехову, который, без сомнения, тоже любил своих «чудиков», людей, отличающихся от огромного племени жутко правильных и ужасно нудных персонажей. Им чужда рефлексия, они свои в этом нудном мире, а всех, кто отличается от их серости, они считают «странными людьми», чудаками. Странный человек — тот, кто не понятен, тот, кто живет и мыслит совсем другими категориями, чем большинство: «А когда не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то говорят: «Это странный человек, странный!» Я люблю лес — это странно; я не ем мясо — это тоже странно», - сетует Астров.
Чеховский «Дядя Ваня» населен странными людьми. Наполнен ими. Обычных успешных зануд там всего двое: профессор Серебряков (Александр Андриенко) и Мария Васильевна Войницкая (блистательная Людмила Максакова). Живут они за счет тех самых чудаков, которых слегка презирают за непохожесть, за нестандартность, за индивидуальный путь. За ту же чудаковатость. Но именно эта пресловутая чудаковатость позволяет сохранить в себе чистоту души и благородство.
Режиссер Римас Туминас поставил чеховского «Дядю Ваню» именно как комедию, где все персонажи по-своему смешны. Смешны они по-разному: за одними стоит смех сатирический, за другими — смех сквозь слезы, слезы сочувствия и обиды за бездарно прожитую жизнь, безнадежно, безвозвратно уходящую, раздавленную серостью недалекого большинства. Туминас попробовал снизить градус высокой чеховской поэзии в пользу некоей пародийности. Режиссер решил сместить акценты: в центре композиции не дядя Ваня, а, скорее, Астров (прекрасная актерская работа Артура Иванова) с его энергией, творческой мощью, с его обширным, смелым талантом, с его пониманием безнадежности провинциальной жизни. Астров — настоящий герой пьесы, его сдержанная энергия, которая постоянно прорывается словом, делом, жестом, движением, держит спектакль. Мужество деревенского доктора, который сажает леса и круглосуточно лечит уездную бедноту, становится смысловым и эмоциональным центром композиции. Артур Иванов играет сдержанно, но в каждом его шаге, в каждой реплике таится неизрасходованная энергия такой силы и глубины, что никакая провинциальная жизнь не сможет ее уничтожить. Не зря именно Астрову доверил Чехов крылатые слова о том, что в человеке все должно быть прекрасно.
Вообще, Римас Туминас словно отодвигает дядю Ваню с первого плана в общий. Астров, порывистая, страстная Соня (пронзительная Евгения Крегжде), обольстительная Елена Андреевна (элегантная Анна Дубровская), отчаянный пошляк профессор — в спектакле нет второстепенных персонажей. Все они главные, все несчастливы, все стараются внести в свою жизнь хоть каплю радости и здравого смысла. Чудики ошибаются и крепко расплачиваются за свои ошибки. На сцене театра Вахтангова — целый хор чеховских героев, в котором ценен каждый голос, какую роль бы он не играл.
Интересна трактовка образа Сони. Евгения Крегжде играет страстно, темпераментно, но эта страсть, и этот темперамент едва-едва дают ей силы справляться со своей безрадостной жизнью. Ее порывистость отличается от классического образа тихой и нежной Сони, безнадежно влюбленной в Астрова. Соня Евгении Крегжде изо всех сил держится за тонкую ниточку своей работоспособности, и когда дядя Ваня бросает работу ради прекрасных глаз Елены Андреевны, она работает в одиночку. Надрываясь, страдая, но работает. Ее последний монолог о небе в алмазах произносится с такой огромной силой, с такой исступленной верой, которая граничит с неверием в свои собственные слова. Она словно панически боится, что вся эта жизнь, с ее тусклой и серой работой, закончится, а «жизнь светлая, прекрасная, изящная» не наступит никогда. Своим темпераментом, силой веры она пытается заглушить страх, что неба в алмазах не бывает. Эта исступленная вера — все, что есть у них с дядей Ваней, кончится вера — кончится жизнь. Ее здоровая натура крепко держится и за жизнь, и за реальность, пусть серую и безотрадную, и все-таки — жизнь. Соня Туминаса и Крегжде страстно борется за свою и за их с дядей Ваней общую надежду, ее страстный, надрывный монолог — борьба со смертью.
Исключительно интересен на фоне своего окружения дядя Ваня Сергея Маковецкого. В отличие от мужественной Сони и сильного Астрова, Войницкий не в силах противиться той скучной, серой жизни, на которую он обречен. Дядя Ваня Маковецкого плывет по течению: он работает, хотя презирает свою работу, и как только появляется Елена Андреевна и ее «русалочья кровь», он забывает про свои обязанности и плывет по течению любви.
Бунт дяди Вани против решения Серебрякова о продаже имения — бунт против всей своей неправильной, разбитой жизни, против упущенных возможностей, против безнадеги, против унижения всей своей нелепо сложившейся судьбы. Дядя Ваня хочет быть страшным — а он смешной, потому что настоящее злодейство не для его благородного сердца. Сцена, где Войницкий пытается застрелить профессора, а в напряженной тишине вместо оглушительного выстрела дважды звучит скрежетание осечки, а выстрел не попадает в цель, - кульминация всей пьесы. Этот скрежещущий, смешной звук звучит одиноким пронзительным аккордом страдания и немощи человека, оскорбленного всей своей жизнью. Оскорбленного непониманием самых близких людей, своей беспомощностью и неудачливостью.
Римас Туминас поставил спектакль о смертельной скуке и пустоте обывательской провинциальной жизни, о невозвратности упущенных возможностей и молодости, о превратностях любви и невозможности счастья. При всей подчеркнутой комедийности, постановка трогает сильной трагической составляющей и безнадежностью, против которой нет средств. И сама жизнь в такой обстановке — уже подвиг.