Александр Вертинский для публики был артистом мирового масштаба, а дома — невероятно нежным мужем и заботливым отцом. Его семейное счастье сложилось со второй женой, Лидией Циргвавой, которая подарила ему двух дочерей. Будущая супруга была юной грузинской красавицей: на момент знакомства ей едва исполнилось 17, тогда как Вертинскому было уже за пятьдесят.
В жизни шансонье было два брака. Первая жена, Ирина Вертидис, прожила с ним почти двадцать лет, но о ней Александр Николаевич предпочитал не вспоминать — в его мемуарах она даже не упоминается. А вот Лидию он обожал без оговорок и называл подарком судьбы.
Их встреча произошла в Шанхае, в кабаре «Ренессанс», сразу после концерта Вертинского. Лидия происходила из старинного княжеского рода Циргвава, родилась в Харбине в семье эмигрантов-дворян. В детстве она училась в английской монастырской школе, откуда её отчислили за наивный, но трогательный поступок: девочка выломала шипы у тернового венца скульптуры Христа, поверив, что тем самым уменьшит Его страдания.
Роман закрутился быстро. Александр засыпал Лидию письмами, цветами, а вскоре сделал предложение. Позже он говорил о ней просто: «Её мне послал Бог».
Несмотря на громкое имя, жизнь Вертинского была далека от роскоши. Он ночевал то в гостиницах, то на съёмных квартирах. Концертный фрак приходилось каждый раз выкупать из ломбарда перед выступлением и сдавать обратно после.
Мать Лидии была в ужасе, узнав, что дочь встречается с артистом, выступающим в кабаках, да ещё и с такой разницей в возрасте. Лишь спустя два года она дала своё согласие. Венчание состоялось в 1942 году в православном соборе, а официальный брак оформили в советском посольстве в Токио — в Шанхае тогда был только консулат.
Летом 1943 года у супругов родилась дочь Марианна. Почти сразу после этого Вертинскому разрешили вернуться в СССР — к этому он безуспешно стремился ещё с середины 1930-х. Осенью семья приехала в Москву и первые годы жила в гостинице «Метрополь». В 1944- м родилась Анастасия.
Лидия не работала и, по собственному признанию, готовить не умела. Муж и не требовал: он считал, что Лидия его муза, а не хозяйка. Дочерей воспитывали няни, а быт во многом держался на тёще — Лидии Павловне. В 1946 году семье наконец выделили квартиру на Тверской.
Последнее десятилетие жизни Александр Николаевич провёл в этой квартире. Лидия Вертинская позже подробно вспоминала, каким было их возвращение к «нормальной» жизни после долгих лет эмиграции. До этого у них просто не было ни дома, ни условий для обустройства — четверть века Александр провёл в постоянных разъездах.
Перед переездом на Тверскую им досталась квартира на Хорошёвском шоссе: первый этаж, печное отопление, окна с видом на Ваганьковское кладбище. Решение о переезде приняли быстро. Через знакомую из Театрального общества удалось найти вариант на Тверской — там разъезжалась семья вдовы наркома просвещения Свидерского.
То, в каком состоянии была квартира, Лидия вспоминала с улыбкой и ужасом одновременно. Потолки текли, стены были чёрными, а в одном из углов устроили импровизированный туалет для кошки и собаки прежних хозяек. Зимой в кабинете стояли вёдра и тазы — крыша протекала регулярно. Даже гостей это не останавливало. Однажды генерал граф Игнатьев, не моргнув глазом, лавировал между вёдрами с капающей водой, будто прогуливался по саду.
Со временем квартиру привели в порядок. Поменяли двери, заложили одно окно, сделав встроенный шкаф для книг. Обои появились не сразу — с ними тогда было туго. В итоге стены оклеили зелёными: Вертинскому нравилось, как на этом фоне смотрится мебель из красного дерева.
Обстановку Александр Николаевич подбирал лично. Он любил красивые вещи и чаще покупал их в Ленинграде — там в комиссионках было больше шансов успеть что-то стоящее. Именно оттуда в доме появились диван, кресла, шкаф и роскошный ковёр. Мебель перетягивали старыми портьерами — другой ткани просто не нашли.
Письменный стол стал отдельной историей. Вертинский увидел его в комиссионном магазине на Невском и буквально вырвал покупку из-под носа постоянного клиента. Стол несколько лет хранился за кулисами — квартиры тогда ещё не было. Позже его перевезли в Москву. За этим столом Вертинский всегда работал: рядом стояли стакан крепкого чая, рюмка и пачка Camel.
Когда-то в квартире был и рояль — трофейный, из Германии. Александр мечтал, чтобы дочери учились музыке, но девочки быстро охладели к занятиям, и инструмент пришлось продать.
Гостей принимали прямо в кабинете. Вертинских навещали Лемешев, Рина Зелёная, Качалов, Марецкая, Богословские. Столы были скромные, времена голодные, но тёща умудрялась готовить и грузинские, и сибирские, и какие-то совершенно невероятные блюда. Смех за этими посиделками не смолкал — Вертинский был блестящим рассказчиком.
После возвращения в СССР артисту приходилось тяжело. Он много гастролировал, давал по два концерта в день, выступал в холодных залах, часто болел.
Доходили слухи, что Сталину неоднократно доносили разгромные отзывы на его выступления. Но, как говорили, вождь однажды сказал: «Пусть Вертинский спокойно доживёт на Родине». Поговаривали даже, что у Сталина были его пластинки, а особенно он любил песню «В синем и далёком океане».
Жалел ли Вертинский о возвращении? Судя по всему — нет. Его счастьем были рабочий кабинет, письменный стол и дом, полный гостей. Он писал, что все годы эмиграции ему снился один и тот же сон: как он возвращается домой и ложится спать на старый мамин сундук. «Лучше сундук на Родине, чем пуховая постель на чужбине», — признавался артист.
Революционным певцом он так и не стал — остался поэтом Серебряного века. А тот самый сундук, привезённый из Шанхая, до сих пор стоит в прихожей их московской квартиры.