Гордин смотрел через запыленное окно старого камаза. Изредка попадались голые кривые деревья, на которых сидели тощие вороны с неподвижными агатовыми глазами. Потом и деревьев не стало: мох, камни, жухлая трава. Пропащий край. Тянется от города Горный до поселка Миркой новенькая однополосная дорога. Разбухшая вена на теле пергаментной потрескавшейся земли, напоминающей лунный пейзаж. Когда-нибудь здесь будет и асфальт, а пока – щебенка.
Пылит камаз, хрустит под колесом мелкий камень. Дорога еще не готова, на половине она обрывается. Дальше – ничего, только ветер. Мариночка, дорогая Мариночка, как она плакала, когда узнала, куда его посылают. О том, чтобы ехать с ним, и речи не могло быть: пятилетняя Нина должна есть кашу, ходить в садик, ездить по выходным в зоопарк и показывать рукой на жирафа. Здесь же ее лакированные сандалики быстро собьются о мерзлую каменную крошку. А Мариночкины уши в первый же день от рабочих услышат такие слова... Она и шепотом их не произносит, потому что они – оползень. Грязь брызжет изо рта, когда их говорят. Лечиться потом надо, потому что горло обдерет. Это им, мужикам в дешевых китайских куртках, ничего не стоит – глотка луженая. Гаркнут, посмеются. Сплюнут на дорогу и снова примутся ковырять ломами промороженную насквозь мертвую землю, без которой, видимо, не может прожить русский народ. Зачем тут дорога, и зачем тут жить человеку? Разве может он, глядя на это серое низкое небо и бесплодную почву, быть счастлив? Добро бы здесь нашли кимберлитовую трубку или металл какой. Так нет. Приказ с секретным грифом о стройке дороги спустили сверху, и никто не знал, что будет в этом Миркое.
Гордину предстояло достраивать дорогу. Малышева – прошлого начальника стройки – поймали на воровстве. О судьбе его достоверно никто не знал. Ходили слухи, что на допросах Малышеву по кусочку отрезали ухо, пока он не подписал все, что на него повесили. Гордин не хотел думать о судьбе своего коллеги, но чувствовал, как ясновидящий, простую и очевидную мысль – Малышев не жилец.
Гордин решил, что нужно вспомнить хорошее. На ум прикатилось воспоминание об отдыхе на юге, где они провели половину лета с семьей. Сняли дачу под Геленджиком и наслаждались морем, сосновым воздухом, бездельем. Ниночка танцевала на набережной под песни мужчины, изображающего Розенбаума; если закрыть глаза – не отличишь. По вечерам, когда Нина засыпала, они пили с Мариночкой вино, ели жареную рыбу, пойманную Гординым на спиннинг. Днем Гордин рыбачил, Нина купалась, а Мариночка собирала на пляже гладкие продолговатые камушки. Она раскрашивала их потом акриловыми красками. Яркие и веселые – эти камушки остались теперь в тесной тверской квартирке. Хорошо бы позвонить сейчас Мариночке, услышать ее голос, но связь пропала сразу после выезда из Горного. Телефон тут – безделушка. Гордин застонал, забыв, что он не один в кабине камаза.
Водитель Паша – мужик с огромными руками и запорожскими усами – глянул на него и спросил понимающе:
– Зуб?
– Тянет немного, – подыграл Гордин. Ему приходилось перекрикивать рев двигателя.
– У меня своих давно нет, – Паша улыбнулся, обнажив металлические зубы, – тут вода плохая. У всех выпадают.
Гордин не удержался и потрогал кончиком языка свои целехонькие зубы. Он никогда не ходил к стоматологу, и зубы болели у него один раз, когда резался зуб мудрости.
– Только вам переживать не о чем. Мы начальство привозной водой обеспечиваем. Я каждую неделю в город мотаюсь. Дорога теперь – высший сорт: пружинит. Вот построим до Миркоя, заживем.
– Думаешь? – спросил Гордин.
– Поговаривают, что ракеты отсюда запускать будут. Врут?
Гордин ничего не ответил.
– Я вот мечтаю, что Миркой станет городом. Чтобы там ходили трамваи до центрального рынка, – Паше хотелось поговорить.
Гордин вспомнил, как начальник поставил его перед фактом – надо ехать.
– Управишься раньше срока, на повышение пойдешь, – начальник посмотрел на Гордина. И вдруг затараторил: – Гордин, ты хоть как, а управься, мне дорога эта теперь – вот где.
– А что там в этом Миркое такого, что дорогу эту тянут?
– Коля, неправильные ты вопросы задаешь. Малышев, дурак, похоже, дознался – и где он теперь? А я и знать не хочу.
Начальник достал две рюмки, налил из резной бутылочки коньяка. Они выпили, и начальник обнял его, будто перед отправкой на фронт. Гордин не стал бы хвататься за эту работу, если бы не желание переехать в Москву и купить там квартиру побольше.
Он не заметил, как пролетели четыре часа пути. Мелькнули палатки, техника, и он понял – добрались. Паша притормозил, когда Гордину махнул худой мужчина со сжатыми губами. Это был Порезов – комендант стройки, второе лицо после начальника. Они пожали друг другу руки, познакомились.
– Как добрались? – Порезов мигал глазами, будто степным ветром ему нанесло туда пыли.
– Без происшествий, спасибо.
– Ужин готов. Поедите с дороги? – Порезов опять мигнул и по-рыбьи уставился на Гордина.
– Потом. Рабочее место в порядке?
– Да, только... – Порезов замялся.
– Что?
– Местные прознали, что вы едете. Коренные жители. Толпятся возле вашего, так сказать, кабинета.
– Пойдемте.
– Вы не слушайте особо их рассказы. Народ тут вредный, – на ходу говорил Порезов, – а как захотите, мы и ужин вам сообразим.
Они пошли по причмокивающей грязи к теплушке на колесах, которая теперь должна была стать для Гордина рабочим кабинетом. Из трубы шел дымок, у Гордина промелькнул вопрос: «Чем топят?» На поляне перед теплушкой толпились люди. Кто-то пришел с детьми, укутанными в платки. Сначала Гордин даже не понял, сколько тут людей. Пятьсот? Тысяча? Они молчали. Целый улей окаменевших пчел.
– Кто говорить будет? – рявкнул Порезов.
Улей ожил, в нем началось движение. Наконец, на дорогу выпал огромный мужик со шрамом в половину лица. Толстая шея великана сливалась с головой. Его грубое лицо будто наскоро вытесали из камня, не переживая о форме носа и ушей. Гордин кивнул ему на дверь теплушки. Они зашли внутрь. Великан не помещался в полный рост, и ему пришлось наклонить голову вбок. У стены стоял стул, но Гордин не предложил великану присесть. Было жарко от натопленной буржуйки, Гордину захотелось спать.
– Давайте быстро, – он подвинул в сторону стул.
– Я за наших просить пришел. Чтобы как раньше, нанимали нас и платили. У нас тут другого дела нет.
– Вот оно что, – Гордин расстегнул пуховик, – и много платили?
– Хотелось бы побольше. Я же говорю, тут работы нет.
Гордин оглядывал теплушку, обитую вагонкой. Предбанник, кабинет. Через стенку спальня с разложенной кушеткой. Не гостиничный номер, но жить можно.
– Что делали? – он развернулся к великану.
– Будто не знаете?
– Говорите коротко и ясно. Какую работу выполняли?
– Ложились мы на дорогу, – великан не верил, что Гордин не знает.
Гордин в голос засмеялся:
– И долго лежали?
Великан испугался этого смеха. Совсем растерявшись, он тихо сказал:
– Так до сих пор и лежат, кому заплатили. Навсегда это.
Гордин перестал улыбаться:
– Значит, вы ложились на дорогу, а потом что?
– А потом нас щебенкой засыпали, – великан так и стоял, как огромный кукольный болванчик со свернутой набок шеей.
Гордину стало не по себе. Он понял, что перед ним сумасшедший.
– Так как, не откажете? – великан улыбнулся, обнажив беззубый рот. Теперь, когда он улыбался, лицо его удивительно изменилось, стало каким-то детским, и даже шрам будто исчез.
– Приходите завтра. Утром. Может, и найдется какая работа для вас. Людям скажите, чтобы расходились.
Великан вышел из теплушки. Гордин вспомнил объятья начальника после стопки коньяка и обматерил его про себя. Впервые за день он остался один. Голыми пальцами Гордин открыл дверцу буржуйки. Каменный уголь горел совсем не так, как дрова – он светился розовато-оранжевым светом, как раскаленные чугунные болванки, и иногда по нему проходили всполохи огня.
Постучали в дверь. Вошел Порезов.
– Ужин нести? – Порезов снова мигнул.
– Этого бугая ко мне больше не пускать.
– Хорошо. Так как с едой? Может, и выпить хотите, так я только скажу.
– Давайте-ка лучше пройдемся. Покажете мне, что у вас тут творится, – сказал Гордин, закрывая дверцу печки.
И они отправились с Порезовым осматривать хозяйство. Сначала толкались у пиломатериалов. Гордин вертел в руках бумаги с табелями и цифрами. Не хватало больше половины. Порезов мигал глазами и старался помалкивать.
– Что это? – побагровевший Гордин показывал ему разницу в цифрах.
– Народ тут вредный, – отвечал Порезов, зажмурившись и сжавшись. Казалось, он ждет, что Гордин сейчас ударит его по лицу.
Стали сверять песок, щебенку, инвентарь. Даже по быстрой прикидке получалось, что крали тут безбожно.
– Через два дня выровняешь цифры. Хоть с Луны доставай. Ужин нести не надо. Поем как все, в столовой, – Гордин хлопнул по шее, убив комара.
Порезов повел Гордина к вагончику на колесах. Уже стемнело, и возле лампочки, висевшей на голом проводе у двери вагончика, вилась мошка. Тут же рядом валялись брошенные кем-то лопаты. Порезов нырнул внутрь вагончика, велел повару накрывать стол для начальника. Вынырнул назад, еще раз мигнул.
– Завтра работаем с семи, – Гордин дал понять, что Порезов свободен, и тот моментально растворился в сгустившейся ночи.
Повар быстро подал еду. Гордин спросил, где помыть руки. Повар замычал, показывая на рукомойник. Оказалось, что повар – немой.
«Господи, что за край искалеченных, изуродованных людей», – думал Гордин.
Он ковырял вилкой в еде. Тушеная капуста с половиной жареной курицы не возбуждали в нем аппетита. Он понимал, что повар старался, но не мог пересилить себя. Гордин отдал повару почти нетронутую еду и попросил чая.
Утомление дня навалилось на него миркойским пыльным валуном. Небольшой кусочек курицы застрял в зубах, и Гордин никак не мог его достать. Пока повар готовил чай, Гордин пытался найти зубочистку. Ее не было ни на его столе, ни на столе рядом. Он пошел за зубочисткой на кухню к повару. Толкнул дверь. Повар дернулся и бросил на тарелку, в которой подавал Гордину, остатки курицы. Глаза его бегали, а на губах остались следы жира. Они оба посмотрели на остатки курицы, которую повар за минуту успел обглодать до костей. Чайник кипел.
– Зубочистку дай, – Гордину теперь расхотелось и чая.
Повар замотал головой – мол, нету. Недовольный Гордин вывалился из вагончика-кухни и направился в свою теплушку, туда, где ему предстояло спать, работать, принимать посетителей ближайшие месяцы... Строительный городок засыпал, где-то вдалеке надрывалась дурная собака. Гордин глянул наверх – небо затянули густые тучи, которые неслись быстро, будто кто тянул их на веревке.
Гордин заперся изнутри теплушки и с удовольствием снял с себя обувь. Носки за день отсырели, Гордин снял и их. Так и не включая свет, он прошел в спальню и лег на разложенную кушетку. Вытянулся. И вдруг понял, что лежит не один.
– Долго шел, – шепнул женский голос.
– Ты кто?
– Лена.
– Что тут делаешь?
– Тебя жду, – она положила ему руку на грудь.
Лена лежала под одеялом голая. Гордин спокойно убрал ее руку и, не вставая, сказал:
– Уходи. Быстро.
– Так все уж оплачено, Порезов денег дал.
– Вот и иди к Порезову. Привет передавай.
Лена встала и, совсем не стесняясь, стала одеваться при Гордине, который привык к темноте и теперь вполне мог ее разглядеть. Это была миловидная женщина среднего роста с широкими бедрами. Вздернутый аккуратный нос, маленькая грудь. Наконец она оделась, глянула в маленькое зеркало на стене и поправила берет.
– Сладких снов, – сказала Лена, не поворачиваясь к Гордину.
Брякнула дверь теплушки. Гордин достал телефон. Нашел фотографии с Мариночкой и Ниной. Вот они на море. А вот – в парке, катаются на автодроме. «Все это скотство – ради них. Потерплю полгода, а потом прочь», – Гордин закрыл глаза. Он знал, что заснет через несколько секунд. Надо было бы закрыть дверь за этой шальной бабой, но так хотелось спать... Вдруг ему стало тревожно. Гордин стал быстро перебирать события дня, пытаясь понять – отчего? Он открыл глаза, уставился на потолок. Вспомнил великана, который нелепо стоял сегодня здесь, уперевшись в вагонку. И тут он вспомнил. Вскочил. Быстро натянул на себя носки, полуботинки. Накинул пуховик и, на ходу застегивая его, побежал обратно к вагончику-кухне.
Свет там уже не горел, но ему и не надо было. Он пошурудил рукой в стороне и взял одну из лопат, брошенных на землю. Торопясь, чуть не споткнулся на глиняной жиже. Несколько минут бежал к дороге, по которой они приехали сегодня с Пашей. Стал откидывать щебень штыковой лопатой. Полотно вгрызалось в щебень легко, дорогу еще не успели раскатать. Вдруг металл наткнулся на что-то другое – ватное, плотное. Как в братской могиле, под щебенкой лежали тела местных мужиков, прикрывающих свою голову руками. Вот так же дети спасаются от удара, когда играют в снежки.
Гордин, не возвращаясь в свою теплушку, разыскал Камаз. Растолкал Пашу. Сунул ему, сонному, бумажку в пять тысяч.
– Назад, в Горный. Мне срочно, – Гордин уселся, не дожидаясь ответа, на пассажирское место.
Паша проморгался, скомкал купюру и засунул ее, как фокусник, куда-то внутрь своей рубахи. Обулся, завел машину, включил свет. Когда заезжали на дорогу, у Гордина засосало в желудке – в минуты напряжение давала о себе знать плохо залеченная язва. Паша вновь, как днем, вцепившись в руль, вглядывался в разбухший ручеек из щебня.
Гордин ехал и все пытался кончиком языка избавиться от волокна куриного мяса в зубах. Он соображал, что делать и в каком порядке. Заявление об увольнении передать через знакомого адвоката, самому на работе не появляться. Продать квартиру. Собрать семью и уехать на юг, к морю. Купить там дачу, сарай – любую развалюху – и жить самой простой жизнью. Рыбаком, дворником, таксистом. Только бы поскорее забыть Миркой, пыль и грязь, камни и кости.
Крупные капли дождя ударили в лобовое стекло. Мелкая барабанная дробь прошлаcь по крыше кабины. И тут же застучали, зашумели орды капель. Гордин почувствовал через стекло, что даже дождь здесь был холодным и злым. Гордин поежился, поглубже засунул голову в меховой ворот пуховика. Быстро пригрелся и, наконец, заснул неспокойным рваным дорожным сном.