— Мама, ты серьезно? — я выпалила, уставившись на нее через кухонный стол, где пар от свежего заваренного чая клубился, как дым от костра, на котором жгут старые воспоминания. Мои руки дрожали, сжимая чашку так сильно, что фарфор скрипнул. — Ты хочешь, чтобы я прописала Лену с ее ребятишками в моем доме? В том самом, на который я вкалывала десять лет, отказывая себе во всем? Нет, мам, это не шутка?
Она сидела напротив, моя мама, с ее седеющими волосами, собранными в аккуратный пучок, как всегда — строго, без лишней пряди. Глаза ее, те самые, что когда-то светились теплом, теперь смотрели на меня с упреком, будто я была той непослушной девчонкой, которая отказывается делиться игрушками. Папа стоял у окна, скрестив руки на груди, его широкая спина — как стена, за которой прятались все семейные секреты. Он кашлянул, не поворачиваясь.
— Дочка, ну что ты сразу в штыки? — мама вздохнула, ее голос мягкий, но с той подтекстом, что всегда заставлял меня чувствовать себя виноватой. — Лена в беде. Муж ее бросил, работы нет, а с двумя малышами на съемной квартире... Это же твоя сестра! Кровь родная. И дом-то большой, места хватит. Пропишешь — и все в порядке. Мы же для этого и планировали, когда ты его покупала.
Планировали? Слово ударило, как пощечина. Я отодвинула чашку, чай расплескался, оставив темные пятна на скатерти — словно слезы на белом полотне. — Планировали? Вы? А я-то думала, это мой дом! Мои деньги, мои бессонные ночи в офисе, когда я одна тянула кредит, ела лапшу из пакета, чтобы сэкономить! Лена в это время что делала? Рожала детей от мужика, который сбежал, не заплатив ни копейки? А вы ей помогали, да? Всегда ей, а не мне!
Папа повернулся наконец, его лицо — красное, как спелый помидор под солнцем, борода седая, но глаза острые, как ножи, которыми он когда-то резал дерево в своей мастерской. Он был мастером на все руки, мой папа, но в семейных делах всегда предпочитал молчать, пока мама не даст сигнал. — Оля, не кричи, — проворчал он. — Семья — это не про "мое" и "твое". Мы с мамой растили вас обеих. Лена младшая, ей труднее. Ты сильная, справишься. А дом... ну, пропишешь, и ладно. Дети вырастут, все уладится.
Я встала, стул заскрипел по линолеуму, как крик души. Комната вдруг показалась тесной, стены давили, а воздух — густым от невысказанных обид. Этот дом, мой дом в тихом пригороде Франкфурта, с садом, где я сажала розы своими руками, — он был моей крепостью. Десять лет назад я уехала из России, оставив все: друзей, привычную жизнь. Работала официанткой, потом менеджером в маленькой фирме, копила каждую евро, отказываясь от отпусков, от новой одежды. "Оля, ты упрямая, как ослица", — говорила мама по скайпу. А теперь... план? Их план отобрать у меня это?
— Какой план, мама? — я подошла ближе, голос мой дрожал, но я не отступала. — Расскажи честно. Вы с самого начала хотели, чтобы дом стал "семейным"? Чтобы Лена с детьми въехала, а потом... что? Суд? Дележка? Я же знаю, как это работает. Пропишу — и они имеют права. Нет, не дождешься!
Мама отвела взгляд, ее пальцы теребили край скатерти — привычка с детства, когда она нервничала. Она была такой: всегда за "мир в семье", но на деле — манипуляторша, скрытая под маской заботы. Помню, как в детстве она заставляла меня делиться игрушками с Леной, даже если та ломала их нарочно. "Ты старшая, терпи", — шептала она. А Лена... о, Лена была ее любимицей: капризная, с большими глазами и улыбкой, которая таяла сердца. Теперь ей тридцать пять, двое детей — мальчик пяти лет и девочка трех, — а она все та же: ждет, что мир подстроится под нее.
Папа шагнул вперед, его тяжелая рука легла на мое плечо. — Оля, послушай. Мы не хотим отбирать. Просто помоги сестре. Она звонила вчера, плакала... Сказала, что без крыши над головой останутся. Ты же не хочешь, чтобы племянники на улице?
Племянники. Маленькие, невинные. Я видела их фото: Сашка с копной русых волос, как у папы, и Маша с косичками, похожая на меня в детстве. Сердце сжалось — да, они не виноваты. Но... — А почему не у вас? — спросила я тихо, но с вызовом. — Ваш дом в Подмосковье большой, пенсия есть. Почему я?
Мама фыркнула, ее губы сжались в тонкую линию. — У нас? Оля, мы старики. Шум, беготня... И потом, Германия — лучше для детей. Школы, медицина. Лена говорит, что здесь перспективы.
Перспективы. Слово повисло в воздухе, как насмешка. Я отошла к окну, глядя на сад: розы цвели ярко-красные, как кровь от ран, которые не заживают. Вспомнила, как сажала их — одна, после развода с мужем, который ушел, потому что "ты слишком занята работой". Тогда я решила: хватит зависеть от других. Дом стал моим спасением, символом независимости. А теперь родители приехали "в гости" на неделю, и вот — ультиматум.
— Нет, — сказала я твердо, поворачиваясь. — Не пропишу. Пусть Лена приезжает, живет временно, если нужно. Но прописка — нет. Это мой дом.
Папа нахмурился, мама всплеснула руками. — Оля! Как ты можешь? Мы для тебя все сделали! Растили, учили... А ты — эгоистка!
Эгоистка. Слово кольнуло, но я стояла на своем. В тот вечер они ушли обиженные, хлопнув дверью. Я сидела одна, слезы текли по щекам — соленые, как море, в котором тонешь. Но внутри росло что-то новое: решимость. Я позвонила подруге, Анне, которая жила по соседству. Она была старше, за пятьдесят, с седыми прядями в темных волосах, всегда в ярких шарфах, скрывающих шрамы от операции. Анна пережила развод, вырастила сына одна — и понимала.
— Олечка, приходи, — сказала она по телефону, голос теплый, как свежий хлеб. — Расскажешь.
Я пошла, ноги несли меня через улицу, где фонари мигали, как звезды в тумане. У нее дома пахло яблочным пирогом — она пекла всегда, когда волновалась. Мы сели на кухне, маленькой, но уютной, с кружевными занавесками.
— Они хотят, чтобы я прописала Лену, — вывалила я все сразу. — Говорят, план был такой. Отобрать дом!
Анна налила чай, ее руки — морщинистые, но сильные — не дрожали. — План? Ох, милая... Родители иногда думают, что знают лучше. Мои тоже так с сестрой поступили. Она дом купила, а они — младшего брата прописали. Кончилось судом.
— Судом? — я замерла, чашка замерла у губ.
— Да. Но она выиграла. Потому что стояла на своем. Ты тоже можешь. Семья — это важно, но не за счет себя. Справедливость, Оля, она как корни дерева: если их подрезать, все рухнет.
Ее слова осели во мне, как семена в землю. Мы говорили полночи: о ее жизни, как она боролась с раком, боялась темноты по ночам — фобия с детства, после того, как потерялась в лесу. Но выстояла, стала сильнее. "Принципы — это якорь", — сказала она. А я... я рассказала о себе: как боялась одиночества, но научилась любить его; как привычка грызть ногти выдавала нервы, но теперь я их крашу ярко, чтобы напоминать себе о красоте.
На следующий день Лена приехала. С детьми, с чемоданами — как ураган, ворвавшийся в мою тихую гавань. Она была похожа на маму: те же глаза, но с усталыми тенями под ними. Волосы растрепанные, платье помятое. Сашка цеплялся за ее ногу, Маша хныкала.
— Оля, сестренка! — она обняла меня, пахнущая детским шампунем и отчаянием. — Спасибо, что пустила. Мама сказала, ты поможешь.
Я пустила — да, но с условием. — Временно, Лен. Пока не встанешь на ноги.
Дети разбежались по дому, их смех эхом отражался от стен — как музыка, которую давно не слышала. Сашка нашел мои розы в саду, нюхал их, чихал. Маша рисовала мелом на дорожке — солнышко с кривыми лучами. А Лена... она села на кухне, заплакала.
— Я не хотела так, Оля. Муж ушел, работы нет. Мама сказала, что у тебя дом большой, что ты одна... Что это семейное.
Семейное. Опять это слово. Я села рядом, взяла ее руку — холодную, дрожащую. — Лен, а почему не работать? Ты же умная, диплом есть.
Она шмыгнула носом. — Боюсь. Дети маленькие, а я... всегда на других полагалась. На маму, на мужа.
Мы говорили часами. Я рассказала о своей жизни: как приехала в Германию с одним чемоданом, работала ночами, учила язык по самоучителям. "Боялась всего: чужих людей, ошибок. Но встала", — сказала я. Лена слушала, глаза ее расширялись. Оказывается, она боялась высоты — с детства, после падения с дерева, — и это мешало ей "подниматься" в жизни. Привычка откладывать дела, принципы "пусть другие решают". Но в тот вечер что-то сдвинулось.
Родители звонили ежедневно. Мама уговаривала: — Оля, пропиши! Для детей!
Папа добавлял: — Не упрямься, дочка.
Но я держалась. А Лена... менялась. Я помогла ей найти работу — уборщицей в соседнем кафе, временно. Она стеснялась сначала, но пошла. Дети пошли в садик — я оплатила. Вечерами мы сидели в саду, розы цвели, как надежда. Лена учила немецкий, ее смех стал чаще. "Оля, спасибо, — шептала она. — Я думала, ты злая, а ты... сестра".
Однажды вечером родители приехали снова. Без предупреждения. Мама в дверях: — Оля, мы поговорим!
Папа молчал, но глаза его были грустными. Мы сели все вместе — я, Лена, родители. Дети спали upstairs.
— Мама, папа, — начала я спокойно. — Я люблю вас. Но дом — мой. Лена живет, но прописки не будет. Она сама встанет на ноги.
Лена кивнула: — Да, мам. Оля права. Я не хочу отбирать. Хочу сама.
Мама заплакала: — Дочки... Мы хотели как лучше. Для всех.
Папа обнял ее: — Прости, Оля. Мы ошиблись.
В тот момент что-то сломалось — или, наоборот, склеилось. Семья не про "отобрать", а про поддержать. Лена осталась еще месяц, нашла квартиру в аренду, работу получше — ассистентом в офисе. Дети цвели, как мои розы. Родители уехали, но звонили теплее. А я... я научилась прощать, но не сдаваться.
Теперь, глядя на сад, где розы пережили зиму, я думаю: справедливость — она как эти цветы. Нужно поливать, обрезать колючки, но в итоге — красота. И семья расцветает, когда каждый на своем месте.