Смотрю в окно а там первое яркое солнышко и сразу вспоминается знаменитое стихотворение.
Хотя в мороз вставать с кровати не хочу 🤣
---
"Ещё ты дремлешь, друг прелестный… Пора, красавица, проснись: открой сомкнуты негой взоры и явись, как северная Аврора, средь тишины хрустальной наступившего дня."
За окном, под ласковыми, но ничего не прощающими лучами январского солнца, весь мир преобразился в драгоценную шкатулку. Каждая ветка, каждый прут решётки, каждый волосок на мохнатой шапке старой ели у крыльца был обёрнут в толстый, пушистый иней. Он не был колючим инеем стужи; нет, это была работа художника-волшебника, который вместо красок использовал свет и холод. Иней искрился и переливался миллионами крошечных радуг, стоило лишь слегка качнуть головой.
Я вышел на крыльцо. Воздух, чистый, резкий и звенящий, как лучший хрусталь, ударил в лёгкие — сначала обжигающе, а потом наполнил странной, бодрящей сладостью. Под ногой хрустнул снег, не скрипя, а именно звонко хрустнул, будто под тонкой корочкой льда ломались тысячи сахарных кристаллов. Дорога, вчера утопавшая в слякоти и мраке, ныне лежала, сверкая белой, нетронутой пеленой, манящей прочь от тёплого камина в это ослепительное царство.
Решено. Нельзя сидеть в четырёх стенах, когда за окном — праздник. Я натянул старую, тёплую шубу, взял прочную палку и ступил в этот день. Солнце слепило, но не грело; его свет был чистейшим алмазом, лишённым всякого тепла, но полным невыразимой радости. Тени от берёз ложились на снег длинные-предлинные, ультрамариново-синие, чёткие, как гравировка.
Я шёл проселочной дорогой на окраину деревни. Дым из труб стоял столбами, прямыми и неподвижными, упираясь в бирюзовую высь. Ни звука. Ни лая собак, ни скрипа полозьев. Казалось, весь мир замер в благоговейном молчании, зачарованный собственной красотой. Только под ногами — тот упругий, удовлетворяющий хруст да собственное, немного учащённое дыхание, клубящееся белым облачком.
Вот и лес. Он встретил меня торжественным, немым величием. Сосны, одетые в тяжёлые, снежные шубы, склонили ветви под белой ношей. Ели превратились в сказочные шатры, в жилища лесных духов. Свет проникал сквозь чащу причудливыми золотыми стрелами, освещая то изумрудную колючку, выглянувшую из-под снега, то замшелый, припорошенный пень, похожий на спящего гнома.
Я углубился в чащу. Здесь было тише всего. Тишина не была пустой — она была плотной, звучной, наполненной тайной жизнью. Где-то далеко-далеко с сухим щелчком сломилась под тяжестью снега ветка, и этот звук прокатился по лесу чистым, как удар камертона, эхом. Я остановился, прислонившись к огромной сосне, и просто слушал. Слушал тишину. И в ней начали проступать отзвуки: лёгкий шелест, когда с верхушки сосыпалась горсть снежной пыли; едва уловимое потрескивание коры на морозе; собственное, замедлившееся сердцебиение.
И в этой минутной, совершенной тишине пришло то самое чувство, ради которого, должно быть, и созданы такие дни. Чувство полной, абсолютной ясности. Все тревоги, все мелкие заботы, вся городская суета остались где-то там, в другом измерении, засыпанные этим чистым, холодным, прощающим снегом. Остался только этот миг — алмазный воздух, сияющий снег, солнце-призрак на бледном небе и спокойная, чуть печальная радость на душе.
Я не заметил, как провёл в лесу, может быть, час. Солнце уже катилось к горизонту, окрашивая небо на западе в нежные, леденцовые тона: розовый, персиковый, сиреневый. Пора было возвращаться. Но возвращаться не хотелось. Хотелось остаться в этом хрустальном сне, в этой сказке, написанной морозом и солнцем.
Дорогой назад мир уже изменился. Тени стали длиннее и ещё синее. Иней на ветвях, освещённый косыми лучами, горел изнутри малиновым и золотым пожаром. Из труб по-прежнему вился дымок, но теперь он казался тёплым и зовущим. В окнах деревенских изб зажглись первые огоньки, жёлтые и уютные, обещавшие тепло печи и вечерний чай.
Я вернулся к своему крыльцу. «Друг прелестный», моя комната, уже погружалась в мягкие сумерки. Но я ещё долго стоял на пороге, глядя, как последний луч солнца цепляется за верхушку самой высокой ели, а затем гаснет. День чудесный завершался. Мороз крепчал, и на небе одна за другой зажигались ледяные, не мерцающие, а стабильно сияющие звёзды.
Войдя в дом, я не зажёг свечу сразу. Сумерки были полны отзвуками дня. Я подошёл к окну. Всё было синим, фиолетовым, таинственным. И на душе осталась та же хрустальная ясность, холодная и чистая, как звёздный свет на свежем следе, оставленном мною у крыльца. Мороз и солнце подарили не просто прогулку. Они подарили целый мир. И память о нём, как иней на стекле, будет хранить этот узор чудесного дня ещё очень долго.