- Виктория Николаевна, Боря ударил меня, он разбил мне губу! Заявление я не заберу, это даже не обсуждается!
Свекровь присела на пуфик в прихожей, делая вид, что вот-вот заплачет.
- Наташа, понимаешь, ему нельзя в тюрьму, Боря слишком мягкотелый, безхарактерный, его же там опустят!
- Это уже не мои проблемы, я ещё вчера подала на развод, - спокойно, но твёрдо заявила Наталья.
Свекровь сначала покраснела, потом побледнела.
- Какой ещё развод! - завопила женщина. - Ноги в руки и вперёд в полицию забирать заявление и заодно моего сына из обезьянника!
- Нет, - односложно ответила Наташа. - Никуда я не пойду. И вас прошу покинуть мой дом.
- Твой дом?! - истерический хриплый смех потряс Викторию Николаевну. - Это дом моего сына! Ты здесь всего лишь временная постоялица! Без нас ты – никто! Нищая прихвостница!
Слова лились как ядовитая смола. Наташа лишь сжимала губы, чувствуя, как в висках начинает стучать.
- Вы всё сказали? Теперь уходите.
- Я отсюда не уйду, пока ты не дашь мне расписку, что отказываешься от своих гнусных обвинений! И от развода! Пиши, что одумалась, что сама спровоцировала Борю!
- Вы слышите себя? - голос Наташи впервые дрогнул от возмущения. - Вы требуете, чтобы я взяла вину на себя? За то, что меня избил ваш сын?
- Не избил, а дал подзатыльник! - фыркнула свекровь. - За дело, наверное! Ты довела его! Всегда тихоня, а тут на тебя будто бес вселился!
Скандал разгорался, как пожар. Виктория Николаевна надвигалась на Наталью, тыча в воздухе пальцем. Дыхание её сбивалось, пахнущее мятными таблетками и злостью.
- Ты разрушаешь семью! Ты позоришь нас! Я всем расскажу, какая ты на самом деле меркантильная и жестокая! Тебе лишь бы денег содрать с Бори!
- Хватит, - резко прервала её Наташа, чувствуя, как терпение лопнуло. - Всё. Уходите. Иначе я вызову полицию. Сейчас.
Это прозвучало как последняя черта. Что-то в мозгу Виктории Николаевны, видимо, перемкнуло. В её глазах мелькнула та же слепая ярость, что и у сына. Вся её напускная аристократичность рухнула.
- Ах, ты… стерва! - прошипела она.
И резким, отрывистым движением она ударила Наталью по лицу. Удар был сильным, звонким. Наташа отшатнулась, прижав ладонь к горящей щеке. В ушах зазвенело. Она смотрела на свекровь широко раскрытыми глазами, в которых не было ни страха, ни даже шока – лишь холодная, кристальная ясность.
Молчание повисло на секунду, густое и тяжёлое.
Виктория Николаевна опешила, глядя на свою собственную ладонь, будто не веря, что это она совершила. Но тут же оправилась.
- Это чтобы умнее была!
Наташа не ответила. Она медленно, очень медленно повернулась, прошла в спальню и закрыла дверь. Щека горела огнем, в глазах стояли колючие, сухие слёзы гнева. Она достала телефон. Не Боре. Не подруге. Она набрала номер участкового.
- Здравствуйте. Это Наталья Соколова. Мне только что нанесён удар. Приезжайте, пожалуйста, для фиксации побоев. И… я хочу написать заявление. На другого человека.
Через час, когда Виктория Николаевна, всё ещё кричавшая что-то в пустую прихожую, увидела на пороге полицейских, её лицо стало землистым. Она пыталась что-то объяснить, говорить о «семейной ссоре», о «нервах».
Но Наташа стояла рядом, с синяком, расходившимся на щеке, и ледяным спокойствием во взгляде. Она молча протянула участковому диск с записью с домофона, где было чётко слышно каждое слово, и фотографии своей разбитой губы от руки Бориса. А затем подписала новое заявление. Уже на свою свекровь.
Дверь квартиры закрылась. Наташа облокотилась о косяк, впервые за долгие месяцы чувствуя не боль и унижение, а тихую, безжалостную решимость. Путь к свободе оказался вымощен не только её слезами, но и их кулаками. И она была готова идти по нему до конца.
Два месяца спустя.
Свекровь оказалась права, когда говорила, что Боря мягкотелый. Ему дали три года, в первый же день в колонии, его опустили ниже плинтуса. Виктория Николаевна отделалась условным сроком, но со штрафом, больше она Наташу не навещала.