В городе, где утро начиналось не с кофе, а с аромата жареного мяса и лаваша, на углу Проспекта и Переулка стояла неприметная закусочная «Восточный бриз». Её хозяин, дядя Армен, человек с усами, достойными отдельной повести, и спокойным, как горное озеро, взглядом, был мастером своего дела. Но была в его жизни одна гроза, одно ежедневное противостояние, которое раскалывало очередь у его прилавка на два непримиримых лагеря.
Всё началось с простого вопроса. Молодой парень, аспирант-лингвист по имени Лев, потянув носом манящий дымок, уверенно произнёс:
—Две шаурмы, пожалуйста, с курицей и соусом чесночным.
Тишину, нарушаемую лишь шипением мяса, взорвал громкий, чёткий голос из глубины очереди:
—Шаверма, молодой человек! Здесь говорят «шаверма»!
Это была бабушка Зинаида Семёновна, хранительница местной библиотеки и, как она сама себя называла, «бойца за чистоту речи». Она вышла вперёд, сверкнув очками.
—От слова «шаверме», что значит «вертеть»! И ударение на «е»! Наше, прижившееся, правильное название!
Лев, задетый за живое, парировал:
—С лингвистической точки зрения, бабушка, исходное арабское «шаварма» через турецкое «дёнер» пришло к нам в русский язык в двух вариантах. «Шаурма» — более близкая к оригиналу форма, распространённая в Москве и на юге. «Шаверма» — это питерский, отчасти киевский вариант. Ни то, ни другое не является ошибкой. Это региональные особенности языка!
Очередь загудела. Кто-то крикнул: «Шаурма — потому что так по-нашему!» Другой парировал: «Да вы что, слышали бы, как эту "шаурму" в Питере выговорить попробуют! Только шаверма!»
Дядя Армен молча переворачивал мясо. Он наблюдал этот спор каждый день. «Шаверма» против «шаурмы». Север против Юга. Традиция против логики. Это был спор не о еде, а о принадлежности, о малой родине, которую каждый носил в сердце и на языке.
Однажды спор вышел из-под контроля. Бабушка Зинаида Семёновна, доказывая свою точку зрения, ткнула зонтиком в сумку оппонента-«шаурмиста», а тот, в сердцах, назвал её «упрямой синичкой». Возникла потасовка, и кто-то в суматохе задел поднос с овощами. Помидоры и огурцы покатились по грязному полу.
Дядя Армен опустил нож. Он не повысил голос, но его тихое «Хватит» прозвучало громче любого крика. Все замерли.
—Вы, — сказал он, глядя на притихшую толпу, — спорите о названии. Но вы пробовали то, о чём спорите?
Он взял два тёплых лаваша, быстрыми, отточенными движениями наполнил их мясом с того самого вертела, овощами, полил двумя разными соусами. Потом разрезал каждую огромную «трубу» пополам.
—На. «Ша-ур-ма». И «Ша-вер-ма». Бесплатно. Пробуйте.
Он протянул по половине Льву и бабушке Зинаиде. Та и другой, смущённые, взяли. Сделали по осторожному укусу. Потом ещё одному. В закусочной воцарилась тишина, нарушаемая только довольным чавканьем.
— Ну? — спросил дядя Армен. — Вкусно?
—Вкусно, — нехотя признала бабушка, вытирая соус с уголка рта.
—Очень, — кивнул Лев.
— Вот и весь спор, — развёл руками дядя Армен. — Называйте как хотите. «Шаурма», «шаверма», хоть «вертящаяся радость в лаваше». Главное — чтобы было вкусно и от души. А душа моя, когда готовлю, не делит слова на правильные и неправильные. Она делит еду на ту, что с любовью, и ту, что без.
С тех пор спор в «Восточном бризе» не утих совсем. Нет, он превратился в добрую традицию. Кто-то, улыбаясь, заказывал «шаурму, как в Москве», а кто-то — «шаверму, как у вас в Питере говорят». Дядя Армен лишь кивал, начиная своё магическое действо. А бабушка Зинаида Семёновна и Лев, ставшие завсегдатаями, часто садились за один столик. Она поправляла его диссертацию по старославянизму, а он помогал ей нести тяжелые книги в библиотеку. И ели они, конечно, одну на двоих большую, ароматную, дымящуюся…
Ну, вы поняли. Ту самую, которая пахнет не правотой, а пряностями, и объединяет не на словах, а на вкус.