От анализа газовых войн — к онтологии системы. Почему 30 лет независимости не создали государство-созидатель, а лишь сменили внешнего донора.
Вступление
В первой части нашего цикла («От газовой иглы к долговой петле») мы разобрали механику: как Украина три десятилетия использовала свой газовый транзит как рычаг давления, а в итоге променяла энергетическую зависимость от России на финансовую кабалу у Запада. Но голый перечень фактов — транзит, отборы, арбитражи — это лишь симптомы. Они отвечают на вопрос «КАК?», но оставляют без ответа главное: «ПОЧЕМУ?».
Почему государство, получив в 1991 году один из самых богатых наследственных «стартовых капиталов» в истории (развитая промышленность, чернозёмы, инфраструктура, образованное население), не смогло построить успешную экономику? Почему его политика на протяжении всей истории независимости сводилась не к созиданию, а к бесконечному маневрированию между центрами силы в поисках преференций? Почему его национальная идея оказалась сформулирована не через утверждение («мы — такие»), а через отрицание («мы — не Россия»)?
Ответ лежит не в сфере экономики или политологии, а в области онтологии — науки о сущем. Суверенитет 1991 года стал не началом строительства новой страны, а гигантской диагностической процедурой, обнажившей истинную, неизменную сущность постсоветской украинской государственности. Эта сущность — рентоориентированная, паразитическая модель, где независимость стала не инструментом созидания, а инструментом легитимации системного перераспределения ресурсов от более сильного внешнего донора.
СССР скрыл эту природу, как теплица скрывает истинное состояние растения. Распад Союза снял каркас и обнажил реальность.
Часть 1: СССР как «инкубатор иллюзий»: рождение мифа о самодостаточности
Чтобы понять сущность явления, нужно найти точку, где реальность была подменена мифом. Для украинской государственности этой точкой стал поздний СССР.
В рамках единой плановой экономики все республики были звеньями единого технологического и хозяйственного контура. УССР была важнейшим, но не самодостаточным звеном. Её мощный ВПК (производство танков, ракет, авианосцев) работал на общесоюзный заказ и питался сырьём, комплектующими и идеями со всей страны. Её гигантский аграрный сектор зависел от общесоюзных поставок удобрений, техники и топлива. Её развитая наука была частью всесоюзной сети институтов.
Финансовые потоки были ещё красноречивее. По исследованиям экономистов (например, А. Илларионова), УССР на протяжении десятилетий была чистым и одним из крупнейших реципиентом общесоюзного бюджета. Инвестиции из центра в промышленность, инфраструктуру и социальную сферу Украины многократно превышали её фискальный вклад. Проще говоря, Украина не «кормила Союз», а потребляла существенную часть созданного им совокупного продукта.
Но внутри республики этот процесс был невидим. Видимым был результат: гигантские заводы, запущенные космические корабли, полные закрома зерна. Это породило мощнейший, удобный для элит миф о самодостаточности и особой экономической мощи. Распад СССР в 1991 году не разрушил этот миф. Напротив, новая постсоветская элита взяла готовое, созданное общими усилиями наследство — заводы, пашни, газовые трубы, порты — и объявила это «историческим фундаментом суверенитета».
Таким образом, стартовой точкой независимой Украины стала не стройплощадка, а склад чужого имущества, объявленного своим. И вся её дальнейшая логика стала логикой не строителя, а управляющего этим складом, который ищет, как максимально выгодно распорядиться активами, не вкладываясь в их обновление.
Часть 2: Независимость как обнажение: три уровня рентной сущности
Когда внешние скрепы в виде Москвы и Госплана исчезли, система была предоставлена самой себе. И её поведение с диагностической точностью выявило сущностные черты на трёх уровнях: экономическом, политическом и идентификационном.
1. Экономический уровень: Рента вместо производства
За 30 лет независимости Украина не создала ни одного глобально конкурентного высокотехнологичного продукта или бренда. Вся её экономика свелась к извлечению ренты — дохода, не связанного с предпринимательским риском и созданием новой сложной стоимости, а основанного на контроле над существующими активами или положением.
· Сырьевая рента: Продажа металла (продукция советских комбинатов), зерна (с советских же чернозёмов), минеральных удобрений.
· Транзитная рента: Плата за прокачку через свою территорию чужого газа и нефти — самый яркий и конфликтный пример, разобранный в первой части.
· Олигархическая рента: Приватизация и последующая эксплуатация советских промышленных гигантов узкой группой лиц, извлекавших сверхприбыль через низкие издержки (дешёвый газ, заниженная зарплата) и доступ к административному ресурсу.
· Геополитическая рента (кульминация модели): Конвертация своего географического положения «между Россией и Западом» в политические дивиденды и финансовые транши. Сначала — в формате «многовекторности» (получение скидок от Москвы и кредитов от МВФ). После 2014 года — в формате открытого «форпоста против России», стоимость обслуживания которого для Запада уже исчисляется сотнями миллиардов долларов.
Вывод: Экономическая модель не эволюционировала от ренты к производству. Она лишь меняла вид извлекаемой ренты, поднимаясь по лестнице от простой (сырьё) к сложной (геополитическое позиционирование).
2. Политический уровень: Поиск патрона, а не модели
Государство так и не выработало внятной, устойчивой, своей модели развития. Вся его политическая история — это история внешнеполитического маятника, раскачивающегося между центрами силы.
От «многовекторности» Кучмы (брать ресурсы у России, получая статус «стратегического партнёра», и одновременно клясться в верности «европейскому выбору») до радикального выбора в пользу одного патрона после 2014 года. Этот поиск — не поиск оптимального пути развития, а поиск наиболее щедрого и удобного внешнего управляющего (патрона), который возьмёт на себя функцию обеспечения ресурсами (газом, деньгами, безопасностью) в обмен на лояльность.
Политический суверенитет в такой системе — не ценность, а разменная монета, которую можно предложить в качестве обеспечения по «кредиту» от патрона.
3. Идентификационный уровень: «Не-Россия» как основа
Национальная идея, которая должна сплачивать граждан вокруг общего созидательного проекта, оказалась построена на фундаментально негативном самоопределении. Её формула — не «мы — такие», а «мы — не Россия». Это идеология, идеально приспособленная для обслуживания модели смены донора.
Если прежний патрон (Россия) — это «чужой», «империя», «оккупант», то разрыв с ним и переход к новому патрону (Западу) — это не предательство или прагматичный расчёт, а «возвращение в семью цивилизованных народов», «обретение подлинной идентичности». Это мощнейший легитимирующий нарратив, который превращает смену источника ренты в акт высшего национального и даже духовного значения.
Часть 3: Жалость как ресурс системы: почему слабость донора — её главный актив
Здесь мы подходим к ключевому операционному принципу системы. Наш ответ комментатору «А.Б.» содержит его чёткую формулировку.
Россия в 1990-е, руководствуясь смесью сентиментальности («братские народы»), имперского инстинкта (нельзя отпускать «исконные земли») и прагматизма (надежда на союзника), допустила системную слабость: она строила отношения не на чётких, жёстких, рыночных и правовых принципах, а на договорённостях, долгах и уступках «по-хорошему».
Украинская политическая элита с диагностической точностью распознала эту слабость и системно перекодировала её в свой главный операционный ресурс. Российская «жалость»/надежда воспринималась не как основа для партнёрства, а как индикатор чувства вины и уязвимости, которые можно и нужно монетизировать.
Отсюда родилась вся логика газовых конфликтов:
«Вы (Россия) нам должны за историю, за «совковую» эксплуатацию, за общую сложную судьбу → поэтому вы обязаны нам помогать (поставлять дешёвый газ) → а если вы пытаетесь ставить условия, значит, вы плохие, и мы имеем моральное право брать своё силой (отбор газа) и наказывать вас (шантажировать транзитом)».
Эта схема — универсальна. Она работает с любым донором, просто меняется предлог. Сейчас та же логика в полной мере применяется к Западу:
«Мы защищаем ваши (западные) ценности и безопасность, проливаем за них кровь → поэтому вы (Запад) обязаны нам платить, вооружать и закрывать глаза на внутренние проблемы (коррупцию, авторитаризм) → а если вы устаёте или скупитесь, значит, вы предаёте собственные идеалы и толкаете нас в объятия зла».
Жалость, чувство вины, моральные обязательства — для рентной системы это не абстракции, а валюта, которая котируется выше доллара. Это перманентный шантаж на основе апелляции к слабости (сентиментальности, страхам, идеологии) донора.
Часть 4: Диагноз и прогноз: когда закончится «даласть» этой модели?
Диагноз: Украина в её нынешнем формате — не классическое национальное государство, строящее суверенитет на проекте созидания. Это геополитическая рентная корпорация. Её специализация — конвертация своего уникального «актива» — транзитного, аграрного и, главное, геополитического положения — в финансовые, политические и военные ресурсы от внешних центров силы.
Первая часть цикла показала, как эта корпорация вела бизнес с одним акционером (Россией). Вторая часть объясняет, почему этот бизнес в принципе не мог закончиться иначе, чем сменой акционера (Западом). Проблема не в «неправильной политике» — проблема в самой природе бизнеса.
Прогноз: Модель будет воспроизводиться до тех пор, пока существует внешний донор, готовый и способный платить растущую цену за эту ренту.
· Сначала цена была низкой: дешёвый газ, списание долгов, политические скидки.
· Теперь цена астрономическая: сотни миллиардов долларов на войну и восстановление, прямое военное участие, геополитические риски.
Ключевой вопрос не в том, «одумается» ли Украина. Система не может «одуматься», так как её существование тождественно её функции — извлечению ренты. Ключевой вопрос в другом: когда нынешний патрон (Запад) сочтёт, что цена ренты превышает получаемую выгоду, или просто истощит свой платёжный ресурс?
Конец «даласти» (власти) этой модели наступит не через внутреннюю трансформацию, а через банкротство или отказ от контракта её текущего акционера.
Заключение цикла
Таким образом, газовые войны 2000-х были не причиной нынешнего конфликта и не случайностью. Они были самой яркой диагностической процедурой. Они, как рентген, просветили и выявили скелет системы: её рентоориентированную сущность, неспособность к автономному созиданию и патологическую зависимость от внешнего донора, слабость которого является её главным ресурсом.
Разрушив отношения с одним таким донором, система не обрела свободы — она, следуя своей природе, просто нашла другого. Цикл «Газовая игла — Долговая петля — Геополитическая рента» замкнулся.
Диагноз, как это часто бывает, оказался беспощадным. Но только точный диагноз позволяет понять истинные масштабы и природу болезни. Наш цикл ставит в этом вопросе точку.