Вопрос о том, какие русские цари до Петра I брили бороду, кажется простым лишь на первый взгляд. Он затрагивает не только личные предпочтения монархов, но и глубокие пласты культуры, религиозных установок и политической символики. В средневековой Руси борода была не просто элементом внешности — она воспринималась как знак благочестия, богоданности мужского образа и национальной идентичности, что было закреплено даже в решениях Стоглавого собора 1551 года. Брадобритие же ассоциировалось с «латинством» и ересью. Тем не менее, в царской традиции допетровской эпохи можно найти отдельные, но весьма заметные исключения, связанные с влиянием западной культуры.
Самым известным и ранним примером является царь Борис Годунов (годы правления: 1598–1605). Образованный и стремившийся к сближению с Европой, Годунов, согласно свидетельствам современников (включая иностранных дипломатов), брил бороду. Его облик, запечатлённый в некоторых поздних парсунах, хотя и стилизован под канон, допускает такую возможность. Брадобритие Годунова было частью его общей проевропейской ориентации, включавшей приглашение иностранных специалистов, планы учреждения университета и браки детей с иноземными принцами. Это был скорее личный культурный выбор, не переросший в общегосударственную политику.
В короткое и смутное правление Лжедмитрия I (1605–1606) этот выбор стал более демонстративным. Самозванец, воспитанный в польско-литовской среде и связанный обязательствами с католиками и своим окружением, не носил бороды, что было одним из самых ярких внешних признаков его «чужеземности» в глазах московского народа. Его чисто выбритое лицо, польское платье и пренебрежение старыми обычаями стали зримым символом отвергаемой им традиции и в конечном счёте усугубили неприятие его правления.
В XVII веке, с утверждением династии Романовых, борода как символ православного царя вернулась в статус неприкосновенной нормы. Первые Романовы — Михаил Фёдорович и Алексей Михайлович — неизменно изображались с окладистыми бородами, олицетворяя восстановление «старины» и благочестия после Смуты.
Однако к концу столетия тенденция вновь меняется, и здесь ключевую роль сыграло регентство царевны Софьи Алексеевны (1682–1689) при малолетних царях Иване и Петре. Фактический правитель государства, её фаворит князь Василий Голицын, был известным западником. Современники, включая князя Бориса Куракина, отмечали, что Голицын брил бороду, носил иноземное платье, а его дом был устроен на европейский манер. Хотя сами цари в этот период бород не брили, пример самого влиятельного сановника эпохи показывает, как практика брадобрития начала проникать в высшие слои общества ещё до Петра I.
Таким образом, до масштабной реформы Петра Великого, превратившей брадобритие в обязательную государственную повинность для дворянства в 1698 году, эта практика среди верховной власти была единичной. Она всегда была маркером определённой культурно-политической ориентации: стремления к модернизации и сближению с Западом, как у Годунова и Голицына, или следствием иноземного происхождения и воспитания, как у Лжедмитрия I. Эти случаи были исключениями, которые лишь подчёркивали незыблемость общего правила: борода для русского царя в допетровскую эпоху была сакральным атрибутом его власти и православного суверенитета. Они подготовили почву, но не отменили культурный шок, вызванный, когда молодой Пётр I взял в руки бритву и потребовал того же от всего своего окружения, начав новую эпоху не только в истории внешности, но и в истории всей России.