13 января знаменитый комментатор, теле- и радиожурналист Владимир Писаревский отметил бы юбилей.
90 лет исполнилось Владимиру Писаревскому. Еще недавно — последнему живому комментатору озеровской поры. До юбилея не дотянул Владимир Львович самой малости.
Мое большое счастье — успел заскочить в последний вагон уходящего поезда. Вот послушайте.
Долго-долго убеждали приятели:
— Поговори с Писаревским! Кладезь, последний живой!
Я не торопился — Владимир Львович казался вечным. Ходил на хоккей. На молодежь глядел насмешливо. Да и готовиться к такому герою надо о-го-го как, сами понимаете. Перечитать тонну чужих воспоминаний.
Я все ж собрался — до сих пор помню и число — 22 июня, и тепло летнего денька. Сидели в сквере возле его дома на Беговой. Писаревский раскладывал фотографии, от которых дух захватывало: смотрели с этих картинок на меня Гагарин, Кастро и даже Леонид Ильич Брежнев.
Говорили мы почти до темноты. Вглядывались в нас, странных, мамаши с колясками. Вышла в магазин и окликнула сурово жена Владимира Львовича:
— Долго еще собираетесь?
— Про хоккей говорим... — виновато отозвался Писаревский. — Но заканчиваем.
«Заканчивали» мы еще часа полтора.
Подошел крепкий дядька, сосед. Пожал руку, представился:
— Салават.
«Салават Щербаков?» — помню, мелькнуло у меня в голове. Но не спросил. Как-то неловко.
Самое интересное — сосед и оказался тем самым Салаватом Щербаковым, одним из самых модных скульпторов сегодняшних дней. Тем же вечером я отыскал фотографию в интернете — и обалдел. Памятник Калашникову на Садовом, князю Владимиру у кремлевских стен — это все его.
Сидели мы возле дома художников. Так что удивляться не стоило. Вполне могли встретить и живого еще Церетели.
***
Это было такое счастье. Но я не вполне понимал. Пойму через год, что успел в тот самый уходящий вагон. Когда Владимира Львовича Писаревского не станет. Так уходят самые крепкие из стариков: бодрые-бодрые — и вдруг нет человека.
Я звонил ему, поздравлял с последним днем рождения в такие же январские дни — и не сразу узнал. Отозвался Писаревский после череды долгих-долгих гудков каким-то чужим голосом, похожим на эхо. Произносил слова, не рифмующиеся с образом самого бодрого из дедов:
— Так... Шаркаю... Что-то неважно.
Через месяц его не станет.
А в тот летний день 2022-го он изумлял жизнелюбием. Указывал:
— Вот мой «Ситроен» стоит. Тут два штрафа за скорость пришли. У меня стиль езды-то спортивный! Часто сажусь, еду в Серебряный Бор, где детство прошло. Что дома сидеть?
Я глядел со смятением. Не вполне доверяя услышанному. Даже переспросил:
— В 86 лет?!
— В 85, — поправил меня Писаревский. Но вдруг задумался, что-то нащупывая в памяти. — Или в 86? Да, в 86... Давайте в «Википедии» посмотрим, там есть.
Такого в моей корреспондентской жизни еще не было — чтоб вместе с героем проясняли фрагменты биографии через «Википедию». Сидя рядом.
Секунду спустя туман рассеялся — 86.
— Вот! — с торжеством подытожил Владимир Львович. В глазах мелькнула озорная искра.
***
Не дожидаясь расспросов, Писаревский начинал вдруг рассказывать такое, что и «Википедия» содрогнулась бы от собственной неосведомленности.
— Что-то стал родителей часто вспоминать. Отца.
Рассказал про отца — знаменитого скульптора.
— В центре Владивостока стоит огромный памятник Лазо — его! В центре Рыбинска бурлак — тоже его! Отец чудом уцелел — он был капитан, служил в Брестской крепости. Как раз в июне уехал в отпуск — и не погиб. Помню, как траншеи копали в Звенигороде. Никто не представлял, откуда появится немец...
Ошеломленный этими рассказами, я тем же вечером написал про все это самым творческим людям Рыбинска — пригласите старика, пришлите автомобиль. Это ж праздник будет для города. Сын человека, чей памятник в центре города, сам знаменитый комментатор!
«Да? — пришло в ответ недоуменное. — Мы подумаем...»
Никто, конечно, не подумал. Никуда его не пригласили.
***
— Последнее, чему научились в свои 86? — вырвалось вдруг у меня.
Писаревский оглядел меня с грустной иронией. Зная, что и мне предстоят схожие открытия:
— Философски относиться ко всему вообще. Вроде больно бьет — а заставляешь себя думать: нет, не больно... Мне несложно, я человек добрый!
— В какие моменты чувствуете себя молодым?
— Я всегда чувствую себя молодым. Вообще, оптимист по жизни. Никогда не унывал! Не верю, что мне столько лет. Сколько ж всего было в жизни — но как быстро пролетело! Я в 70 лет в хоккей играл, капитан сборной журналистов. В скорости никому не уступал. Поехали в Минск, сыграл против Лукашенко. Тот узнал, сколько мне лет, — подошел и расцеловал.
***
Мне странно думать, что такие люди уходят, не оставляя после себя книжек. Даже интервью с Писаревским было не так чтоб очень много. Все какие-то тоскливые, однообразные.
А Писаревский был далеко не тосклив. Озорной, острый, памятливый!
Осознав вдруг, какой это бриллиант, я торопливо выспрашивал про самых-самых, встретившихся на его пути. Боялся, что Владимир Львович устанет, выдохнется и не успеет рассказать.
Такое со стариками случается: рассказывают-рассказывают — и вдруг обмякают: «Все, хватит, сил никаких».
Я откидывал листочки с общими вопросами — и впивался глазами в другие, с фамилиями. Что-то додумывая на ходу.
Впрочем, ему достаточно было просто сказать:
— Левитан...
Сразу в ответ:
— О!
Это «о» обещало так много — как ни у кого другого. В последствиях восклицаний я разбираюсь очень хорошо.
— Левитан — это лучший по душевным качествам человек, которого я встретил на телевидении. Чудесный человек! Я просто счастлив, что нас свела судьба. Вот сцена: у нас между лестницами такие залы. Уборщица метет — вдруг появляется великий Левитан. Подходит, склоняется: «Марья Ивановна, как вы себя чувствуете? Как дети? Может, что-то нужно?» Мимо не проходил — каждому находил доброе слово!
— Словами не ограничивался?
— Да постоянно куда-то звонил, выполнял просьбы. Вел себя очень скромно. Не выделывался. Как-то попросил послушать мой репортаж — и рассказать о недостатках. Левитан все выполнил, подходит: «Понимаете... Читайте Пушкина!»
— Однако какой совет.
— Был известный международник, все время в Америку ездил. Все колесили по ней с оператором Долининым.
— Зорин, что ли?
— Точно, Валентин Зорин! Тоже мне говорил: «Володя, читайте больше Пушкина, учитесь...» Я ему нравился — интеллигентная речь. Но всегда поправлял. А Левитан особо не слушал эти репортажи. Но наставлял: «Будете попроще, подобрее в своих рассказах. Аккуратнее в заявлениях. Люди ранимые! Ищите середину...» Он и сам отличался особой теплотой.
— Он же был маленький, худенький?
— Здоровенный — выше меня ростом! Плечи как коромысло! Такого спортивного вида, что приезжаем на пляж в Серебряном Бору, раздевается — все смотрят. Левитан там дачу снимал.
— Этим голосом объявлено было об окончании войны. Со мной бы живой Левитан заговорил — я бы умер на месте.
— У него было невероятное чувство подачи. Просто потрясающее. На микрофон ложился голос идеально!
— Другая легенда, Игорь Кириллов, сложнее?
— Кириллов — прекрасный человек. Такой хороший, хохмач! Хе! Всегда что-то выдумает, отчебучит. Как-то захожу в партком, а секретарь, хоть и партийный человек, не лишен был человеческих черт. Сидим, анекдоты рассказываем — вдруг распахивается дверь. Не входит — а впадает Кириллов. На коленях, пьяным голосом: «Партком здесь?!»
— Что секретарь?
— ***! «Игорь, ты что?» — «Ну ладно, ладно... Опохмелиться есть?» Секретарь кинулся его поднимать. Вот так мы познакомились. Кириллов меня чем поражал?
— Чем?
— Артист! В любом обществе вел себя, будто сам из этих. С аристократами — аристократ. С биндюжниками — будто сам уголовник. Удивительная многоликость! А внутри — тонкий, знающий, начитанный...
***
Писаревский ловким, почти шулерским движением выхватывал из кипы карточек самую важную. Вычислив по замятому уголку.
— Вот! — произносил с торжеством.
— Гагарин, — нараспев отвечал я. Блаженно улыбаясь.
— Да! И автограф тоже его. А рядом-то кто?
— Вы? — догадываюсь.
— Я! Мы даже выпивали вместе. А рядом, смотрите, его жена, Валентина... Хоккейный ЦСКА с кем-то играл, узнаю — на трибуне Гагарин! Вокруг него одни полковники да генералы. А у меня как раз репортажа не было. Думаю — надо записывать какие-то интервью. К Гагарину с микрофоном! Меня не пускают — я кричу: радио, все официально! Раздвинулись. Сажусь рядом с ним, задаю какой-то вопрос. А Гагарин с юмором... Разговорились! Рагулин как раз с шайбой, я указываю: «Нравится вам?» — «Рагулин-то? Еще бы!» Я поддакиваю — да, дескать, здоровый, мощный. Гагарин на меня покосился: «Да не в этом дело! Рагулин — умный...» У того действительно словно компьютер в голове. Все-то обращали внимание на его внешность. Фотография осталась — стоим мы с Рагулиным на пляже в Сочи, он меня приобнял. Я таким тщедушным кажусь — а тот возвышается надо мной... Период заканчивается, Гагарин приподнялся: «Пойдем», — говорит...
— Куда? В Звездный?
— «В буфет! Хлопнем коньячку». Я замялся, полковники на нас смотрят — «Как-то неудобно...» — «Ничего-ничего. Пойдем!» Жена осталась на трибуне. В буфете тут же подбежал официант — суетится, бледный: «Юрий Алексеевич, сейчас все будет...» Знает, что ему надо — в чашечках приносит! Коньяку мы с ним махнули. Очень добродушно, по-человечески.
— Он же крохотного росточка был. 1-57.
— Да? Странно. Мне не показалось. Но вот что интересно? Через два дня мне вдруг звонок: «Во столько-то подойдите к метро в Сокольниках, вас ждет сюрприз». Дожидается женщина, протягивает конверт: «Вот вам фотография». Я с Гагариным!
— Не видели фотографа?
— Точно рядом никого не было. Оказывается, уже были такие телевики, что с противоположной трибуны четко сняла, как разговариваем. Я потом узнал — 670 метров! А Гагарин ходил на все игры ЦСКА. На следующей высмотрел его — подошел и подписал. Было это где-то за год до смерти. Веселый такой, добродушный, очень приятный человек. Голову-то ему вскружили, но он был довольно умный парень...
— Больше не встречались?
— На моих глазах Гагарин едва не погиб! Приехал к нам в Радиокомитет на какое-то интервью. До этого Гагарину итальянцы, кажется, подарили Ferrari. Шикарная спортивная машинка с открытым верхом. На этом автомобиле и подрулил, поставил... Пижонская машина. Подарки-то ему сыпались со всего света — что ему эта машина? Есть и есть. Стоим у дверей, смотрим, как будет уезжать. Гагарин прыгает за руль, сразу выжимает газ. А нашу улицу трамвай пересекал. Гагарин вылетает на центр улицы — и этот проклятый трамвай! В сантиметре у него под носом пролетел — видно, парень успел затормозить. Еще бы немножко — и все! Точно влепился бы! Вылетел со свистом, на асфальте оставил черные полосы. Что он бесшабашный парень — я почувствовал сразу.
***
Синявского в наших разговорах теснил Николай Озеров, с которым Писаревский объехал весь свет. Вспомнили всех. Даже корреспондента Трахтенберга.
Смеркалось. Я взглянул на часы, собрал в кучу листочки. Выдохнул, подбирая слова для элегантного прощания.
— А про Брежнева я вам не рассказал? — даже в полумраке видно было, как побледнел вдруг Писаревский. Главное упущено! — Это история!
— Говорите же скорее, Владимир Львович, — отбросил я на скамейку веер из листочков.
— Накануне московской Суперсерии-72 еду встречать хоккеистов в Шереметьево. В зале прилета мне навстречу с квадратными глазами самый известный оператор с телевидения. Не помню фамилию. Как мы их звали — «камермэн». Бросается: «Спасай!» Где-то застряла машина с болваном-корреспондентом. «Умоляю, пойдем в депутатский зал, там Брежнев провожает в Крым Яноша Кадара!»
— Руководителя Венгрии.
— Ну да. Я отстраняюсь: «Меня ж не допустят...» — «Да брось! Вон у меня сколько пропусков. Иди сразу к Леониду Ильичу, ни на кого не обращай внимания...» Достает целый свиток. Все время правительство снимает — кого хочешь к Брежневу проведет. Подталкивает меня к двери — а там двое детин. По два метра каждый. Держу в руке микрофон мертвой хваткой. Шага не успел ступить — эти двое по бокам зажали и понесли к Брежневу! Ноги болтаются на лету, пола не чувствую! Стоят Брежнев и Кадар. Смотрят с любовью друг на друга. Вдруг рядом образовался я. Те двое меня поставили и исчезли — а Леонид Ильич вдруг взглядом зацепился за меня. Осмотрел с головы до ног. На лацкане у меня был хоккейный значок — на нем Брежнев внезапно сфокусировался. Обрадовался, ткнул пальцем: «Кх-е! У тебя канадский значок!» «Да, — отвечаю, — канадцы вот-вот приедут, Леонид Ильич». Тот расцвел — будто от меня все это узнал: «Да-а! Будет дело!»
— Вкусно как рассказываете.
— Брежнев поворачивается к Кадару и вдруг произносит: «Ну и куда ж ты едешь?!» Пока тот вспоминал — Брежнев развил мысль: «Ты смотри, подумай! Здесь такое зрелище будет!» Кадар сконфузился, а Леонид Ильич воодушевился еще сильнее: «Оставайся! Мы коньячку с тобой...» Венгр выдавливает вполголоса: «У меня сроки...»
— По-русски говорил?
— С акцентом. А я стою — снова не при делах. Непонятно, зачем и откуда. Думаю про себя: «Отдать ему, что ли, этот значок? Как-то неудобно!» Сразу прикинул — вот рукой двину, начну отвинчивать, а те двое от дверей сразу стрельбу откроют. «Нет, — думаю, — дарить не стану». А Брежнев поддакивает Кадару: «Что ж, ладно, ладно... Отдыхай!» Вдруг снова натыкается глазами на меня. Я, опомнившись, сую ему под нос микрофон, о чем-то спрашиваю. Через полторы минуты двое детин меня подхватывают и несут к выходу.
— Вот это встреча в верхах.
— Оператор меня дожидается — тут-то я ему вставил: «Хоть знаешь, что я там пережил? 17 мгновений весны, е! Что у вас за бардак?» Возвращаюсь к себе на радио. Дежурный редактор, тихий, дисциплинированный человечек, дает в эфир звуковые отчеты о событиях дня. Говорю ему: «Вот только что с Брежневым разговаривал, записал...» Тот язык проглотил! А у нас была доска — наутро вывешивалось, кто отличился. Ну и какая премия. Подхожу, разглядываю. Вижу себя: «Писаревский — за Брежнева 5 рублей». Неплохо, е! Считай, с неба пятерка упала! Тут по коридору идет Озеров. Останавливается около доски — все ему рассказываю. Вот, могли застрелить, но не застрелили. «Ну и сколько заплатили?» — «5 рублей!» — «Что-о?!» — чуть не срывая дверь с петель, врывается в кабинет дежурного начальника: «Вы с ума сошли?! Человек жизнью рисковал — приблизился к Леониду Ильичу! Вы понимаете, что это такое? Это подвиг!» Начальник перепугался: «А я-то что?» «А вы ему 5 рублей выписали! — грохочет Озеров. — Вы что, Леонида Ильича оцениваете в 5 рублей?!» Откуда-то вырос человек, расписавший гонорарную ведомость. Одна секунда, движение перышком — и 5 рублей превратились в 50!
Его рассказы заставляли замирать от восторга. Памяти комментатора Владимира Писаревского
«Гагарин обладал фантастическим обаянием. На уровне гипноза». Истории ко Дню космонавтики
Юрий Голышак, «Спорт-Экспресс»