Нашей университетской преподавательнице по языку и литературе было 39-ть. Какая древняя! До сих пор так думаю, пока не вспоминаю, какие глупости написаны у меня в паспорте…
Нелли Васильевна на самом деле выглядела на любой возраст. Говорят, это для артистов хорошо: можно загримировать под старушку, а можно – под девочку. Но одевалась она все же как старушка, точнее… как типичный препод-филолог – шерстяная юбка до середины голени, блуза неизвестного цвета с воланами, кардиган. И очки в массивной оправе, которые, возможно, ее старили больше всего. Не всем идет, хотя я сама люблю именно такие. Большие!
А еще Нелли Васильевна умела делать особенное лицо. В котором было все. Смесь страха, изумления, интереса и разочарования, с налетом стыда и тенью сурового гнева. Весь первый курс, когда мы лажали (т.е. почти всегда), она смотрела именно так. И приговаривала:
- Ну, что взять… Поколение постмодерна во времена постправды. Нигилизм и фрагментарность!
Короче, она очень элегантно обзывала нас дураками. Очень вежливо. Настолько вежливо, что было в этом даже что-то, что можно было расценить, как комплимент. Мне нравилось быть нигилистом. И поколением постмодерна. И эклектическая фрагментарность виделась не критическими пробелами, которые тяжко заполняются разными умными умностями, а какой-то игрой. Особой, умной иронией. Познанием через отрицание.
И все казалось, что нам очень повезло. Родились тогда, когда можно быть критичным. Не стыдно быть глуповатым. А сомневаться – вообще нормально. И столько интересного вокруг: рушится и снова возводится, и снова рушится.
На самом деле это приговор. Миллениалом быть не сахар. Родился, жил, сомневался и… не вырос.
Но началось это не с Нелли Васильевны, а немного раньше.
Впервые я заметила это лет в шесть. У всех всегда были планы на меня. Бабушка хотела, чтобы я стала доктором. Или геологом. Короче, представителем важной и нужной профессии. Родители надеялись, что я открою для себя мир архитектуры, инженерии или геодезии, или, в крайнем случае, наконец-то пойму, где в жизни может пригодится геометрия. В крайнем случае - физика. В самом крайнем – хоть что-то, что было бы похоже на науку.
А я хотела быть космонавтом. У меня был хороший вестибулярный аппарат и мечты.
Классная руководительница считала, что я умру пьяная под забором. Тут не принимаю на свой счет, она так считала про добрую половину нашего класса, а родители второй половины делали ей вкусные подарки, так что она верила в светлое будущее детей этих щедрых родителей. И своей верой часто делилась. И неверием – тоже.
Учительница музыки говорила, что из меня выйдет тетя, которая смотрит сериалы и варит борщи. Потом, правда, передумала, и решила, что из меня выйдет лентяй. В целом – права.
Тренер по единоборствам отправлял меня на гимнастику, тренер по пауэрлифтингу – снова на единоборства, тренер по фигурному катанию – на баскетбол, тренер по йоге – отправлял вон из зала. И тут я его не подвела, на йогу больше не ходила.
Учительница английского отправляла обратно на музыку. Не с верой в таланты, а потому, что ей казалось, что только в таком бессмысленном деле пригодятся такие болваны, как я.
С историей и литературой все было нормально, там никуда не отправляли. Но, кажется, эти учителя и сами не понимали, чем это мы страдаем над этими бесконечными книгами. И что из нас выйдет.
Декан факультета отправлял почаще заглядывать в коридоры соседнего физтеха, так как его мучил избыток девочек при наличии избытка мальчиков поблизости. Он хотел учинить нам добро всеми силами: если в профессии не состоимся, то хоть в замуж он нас пристроит неплохо.
Руководитель дипломной работы отправляла переписывать.
Начальство – отправляло в декрет. А то сколько можно терпеть эту неизвестность? Все прошли и тебе пора. И в двадцать – уже пора. А в тридцать – совсем пора.
Часики-то… Флора, часики тикают!
А потом началось вообще невообразимое. Всякий, кто со мной пересекался, придумывал мне какую-то новую миссию. А ты пробовала делать ободки для волос из ленточек? А мы в 90-е щенков продавали. Не думала стать заводчиком? А ты не хочешь на курсы парикмахера?
Даже педиатр, осматривая сына, вдруг решил дать совет пойти в музейные работники. Ну, вдруг к слову пришлось. В музее тихо. Но пыльно.
Мне предлагали пойти в полицию, на телевиденье, в риелторы, в секретари, в оценщики на таможню и в политику. В программисты. В бухгалтера.
В ЗАГС предлагали. Не согласилась.
И я только сейчас поняла, почему мне все время что-то предлагают. Даже когда я не спрашиваю и не ищу совета.
Меня не могут нащупать. Нигелист-постмодернист во времена постправды. Это вопрос, а не ответ. Поиск, а не определение.
А все же хорошо, что я задаю вопросы и сомневаюсь.
Может быть, как раз и найду.
Не себя, а что-то большее. Что будет не только для меня, а для всех.
В крайнем случае, может еще возьмут в космонавты…