Мне повезло увидеть Игоря Золотовицкого не только на телеэкране, но и на театральной сцене. По киноролям мне казалось, что он исключительно комедийный актер. Именно в театре открылась та глубина таланта, которым его наградили свыше.
Игорь Золотовицкий мастерски избегал одной роли - роли монумента. В мире, где от актёра ждут либо трагического величия, либо гротескной маски, он упрямо оставался третьим: самым живым человеком в комнате. Тем, кто помнит, как пахнут арбузы в проходном купе советского поезда. Тем, для кого театр - не храм, а мастерская по сборке и разбору историй. Его кредо вытесано не из мрамора, а из простой и спасительной самоиронии: «Если я не могу пошутить... - я не человек. Животное. Примитивное животное». И пока вокруг пытались найти определение для феномена «Человек-Смех», он уже решал следующую задачу: как провести «новую кровь» через артерии старого театра, не давая им забиться славой прошлого. Его жизнь - идеальный сценарий того, как оставаться на сцене, не превращаясь в экспонат.
Ученик слесаря или как провал превратить в путёвку в жизнь
Он родился не в ленинградской или московской интеллигентной семье, а в семье железнодорожника и продавщицы в Ташкенте, куда его семья эвакуировалась во время войны. Его университетами стали не библиотеки, а купе поездов. Отец, как работник железной дороги, имел право на бесплатные поездки, и каждый год они с сыном отправлялись в путешествие по Союзу.
«Всюду были знакомые проводники, и все купе у нас было забито помидорами, арбузами и дынями. Если приезжали в Пицунду, через полчаса снимали какую-нибудь комнату, а через час папа уже делал плов», - вспоминал актёр.
Этот образ - купе, заваленное дарами южной земли, - стал его первым и самым важным уроком. Театром жизни, где декорации меняются за окном, а сюжет зависит от умения договориться с проводником.
Второй урок преподала мать. От неё он унаследовал, по собственным словам, «коммуникабельность и способность договариваться». Но главное - она научила его искусству рассказа.
Она работала в системе общепита, но была коммуникабельным, веселым человеком и очень здорово рассказывала разные истории», - признавался актёр.
Первую театральную студию он нашёл во Дворце пионеров, четко понимая кем хочет стать в будущем.
Провал как карьерный лифт
После школы он поступил в столичный вуз. Не поступил, если точнее. Стандартная точка для начала истории о непризнанном гении. Золотовицкий же просто развернулся и пошёл учеником слесаря на Ташкентский авиационный завод. Год металла, масла и абсолютно не театральной реальности. Этот эпизод - ключ к его характеру. Он не ушёл в депрессию и не стал сочинять трагические монологи. Он пошёл туда, где всё осязаемо и подчинено простым законам физики. Этот год стал не потерянным временем, а закалкой. Он научил цене реального, а не сценичного труда. И когда через год он снова приехал в Москву, его взяли. В Школу-студию МХАТ. На курс к Виктору Монюкову. Его приняли не вопреки провалу, а благодаря той самой закалке, которую провал ему устроил.
Системный диссидент или как быть верным, не будучи фанатиком
После окончания вуза его взял в труппу МХАТ сам Олег Ефремов - высший знак качества для советского актёра. Он стал «ефремовским», перешёл вслед за мастером в МХТ им. Чехова. Казалось бы, судьба предопределена: пожизненное служение одному храму. Но Золотовицкий служил иначе. Он параллельно снимался у Павла Лунгина в «Такси-блюзе» - картине, ставшей манифестом всего нового и несистемного. Он играл в андерграундных студиях 90-х, блистал в комедиях «Квартета И». Он был везде, куда «ефремовскому» актёру, по негласным правилам, ходить не полагалось. Но он всегда возвращался в МХТ, скромно заявляя, что он «однолюб». В этом не было предательства. Было глубокое понимание того, что театр - это не религия с единым каноном, а живой организм.
«Люди идут в театр за историями, - говорил он. - Самое ценное - когда происходит эта химия, и пауза в зале - не от того, что скучно, а от того, что люди боятся дышать».
Он не хранил традицию в формалине - он проветривал её, пуская в окно свежий, а иногда и откровенно уличный воздух.
Чтобы возглавить школу, сперва женись для прописки
Его административные успехи - анекдот, который лучше любой драмы показывает правила игры. Чтобы получить московскую прописку, необходимую для работы в театре, он оформил фиктивный брак с подругой-журналисткой. Без романтики, чистая прагматика. Потом женился по-настоящему. По любви и на всю жизнь. Вырастил сыновей-актёров. Став в 2013 году ректором Школы-студии МХАТ, он не превратился в бюрократа. Он заявил, что счастлив видеть на сцене своих учеников. Которых, кстати, видел чаще своих собственных детей. И с высоты этой должности он произнёс крамольную вещь: театру нужна «новая кровь».
«Театр - искусство интонаций, которые быстро устаревают… Чтобы изменить это, нужна… новая кровь».
Не предатель, а прагматик. Он понимал, что даже самый крепкий состав, ведомый легендарным машинистом, рано или поздно нуждается в новом топливе и свежих путях.
Защитный механизм по имени «самоирония»
Вот главный секрет его профессионального долголетия и человеческой адекватности. Проработав десятилетия в самой нервной и тщеславной среде, он признавался, что от выгорания его спасает «ирония и особенно самоирония». Его рецепт был прост и бескомпромиссен:
«Не бояться, когда над тобой подшучивают, не обижаться, не оскорбляться. И самому не терять самоиронию»
Это не просто черта характера, а этическая и профессиональная позиция. Тот, кто не может посмеяться над собой, по его логике, перестаёт быть человеком, превращаясь в «примитивное животное». Добавьте сюда прямые жизненные принципы: «поступать с людьми так, как бы хотел, чтобы с тобой поступали» и помнить, что «совесть никто не отменял». Никогда. И получится цельный портрет этого актера.
Не монумент, а живой смех
Игорь Золотовицкий не создавал школу в классическом смысле. Он сформировал свой работающий алгоритм. Инструкцию о том, как пройти через все круги театрального ада - от слесарной мастерской до кабинета ректора - и не забронзоветь. Как сочетать верность делу со здоровым непочтением к его идолам; как подниматься наверх, не теряя связи с тем цехом, где когда-то работал слесарем; как быть хранителем традиции, не становясь её гробовщиком. Он не в архивах МХАТа, а в этой ёрнической, неудобной, абсолютно житейской позиции. В мире, где все либо слишком пафосны, либо слишком жалки, он выбрал третье - быть адекватным и простым. И оказалось, что это самая сложная и самая нужная роль.
Спасибо, что уделили время и прочитали статью. Буду благодарна за общение. лайки и подписку.