Они приходят на рассвете. Ровно в тот миг, когда плоть заканчивает своё жуткое восстановление, когда нервные окончания, будто щупальца, смыкаются в единое целое, а сознание всплывает из небытия. Я снова цел. Я снова жив. И я снова готовлюсь умереть.
Первый раз меня убил старик. Мой учитель истории. Он пришёл с тростью, его руки дрожали, но говорил он по-дикторски четко: «Ты забыл урок. Теперь каждый из нас научит тебя». Он бил долго, слабо, под конец рыдая. Это была самая долгая и унизительная смерть.
Я родился из вечности и силы. Не в буквальном смысле, конечно. Но с первой секунды осознания я понял, что бессмертен. Ни царапины, ни болезни, ни яд, ни пуля, ни даже время не могли оборвать мою жизнь. Я был венцом эволюции, живым богом. Мои амбиции были закономерностью, ведь зачем вселенная создаёт неуязвимого, если не для правления?
День за днём я шёл по миру с огнём и мечом, пока не подчинил себе все континенты. Я был тираном, но кроме этого я смотрел вдаль. Жертвуя малым я достигал великого. Я ломал устаревшие системы, как детские кубики, и строил новую, идеальную систему, с константой в виде Бессмертного Короля. С меня. Неуязвимость делала мою логику неоспоримой. Сопротивление было глупым, ведь как можно спорить с ураганом?
Но они не спорили. Они просто встали. Все. Разом. И ураган, встретив на своем пути не крепость, а непробиваемую, мягкую стену из миллионов тел, впервые в жизни остановился.
Их восстание длилось один день. И длится до сих пор, повторяясь снова и снова. Теперь это традиция.
На второй день, после историка, ко мне пришла женщина с ребенком на руках. Наверное, я убил её мужа, но вряд ли я теперь узнаю. Она молча подошла и вонзила мне в горло детскую серебряную ложку. В её глазах полыхала ненависть.
Они не приходят толпой. Это было бы честно. Это была бы война. Но нет. Они приходят по одному. Каждый человек на планете получил свой день в календаре. Своё личное "свидание" с живым богом.
Сначала была только боль. Потом — предвкушение боли. Потом я начал различать в ней почерк. Удар трости учителя был кривым, корявым шрифтом обиды. Укол ложки матери — острым, каллиграфическим росчерком ярости.
И когда я научился читать их послания, с того самого дня я жду почты. Каждый день — новое письмо, написанное на столь извращенном языке.
Мальчик-подросток, нервно хихикая, забил меня бейсбольной битой. Старуха отравила меня пирогом с цианидом — я умирал в мучительных судорогах, а она плакала, причитая, что испортила хорошую выпечку.
Солдат, чью семью я «убрал», продемонстрировал идеальный стиль боя. Это была красивая смерть. Смерть, превращённая в искусство.
Я стал их ритуалом. Их катарсисом. Их гражданским долгом. Они приносят мне не просто смерть. Они приносят мне свою историю.
Вчера приходил поэт. Он прочёл сонет о хрупкости осеннего листа, а потом медленно, в такт строкам, перерезал мне вены. Это было удивительно долго и даже... нежно.
Я — вечный феникс, возрождающийся лишь для того, чтобы быть сожжённым снова. Но феникс — благородный миф.
Я же — гвоздь, вбитый в плоть мира, который человечество ежедневно забивает глубже и глубже, укрепляя мной свои скрепы.
Сегодня, глядя на предрассветные тени, я впервые не думаю о своей неуязвимости. Я думаю о том, каким будет сегодняшний палач. О девушке-художнице, что должна прийти завтра, и о старике-рыбаке, встреча с которым назначена через месяц.
Я победил смерть. Но они победили бессмертие. Люди превратили вечность в каторгу, а абсолютную власть — в абсолютную тюрьму.
Мой трон — это пол в комнате без мебели. Моя корона — алые брызги. Мои подданные — всё человечество, и у каждого из них есть право свергнуть меня. Снова и снова.
В предрассветной тишине открывается дверь. Входит человек. Сегодняшний, но пришёл рановато...
В его руке — не оружие, а тяжёлый гаечный ключ. В его глазах нет злобы. Только усталость и гордость, будто он идёт на смену. На самую тягостную и важную работу в мире.
Я киваю ему. Он кивает в ответ.
И мы начинаем. Пока он замахивается, я смотрю ему прямо в глаза. И где-то в глубине, под толщей тысяч смертей, шевелится древний, окаменевший уголок моего сознания. Он еще помнит, что я — Король. И что даже эта казнь есть акт поклонения.
Гаечный ключ обрушивается на мою височную кость с глухим и привычным стуком. И в этом стуке я, как всегда, слышу эхо своей власти. Вечной и бескомпромиссной.