— Ты уверен, что это тот адрес, Леш? Ошибка исключена? — мой голос сорвался на сиплый шепот. Я чувствовал, как воротник пальто душит меня, хотя пуговица была расстегнута.
Леша, мой старый друг и по совместительству человек, который умел находить иголки в стогах сена, не глядя на меня, кивнул. Он сжимал руль своей потертой «Ауди» так, что костяшки пальцев побелели. В салоне пахло дешевым освежителем «Новая машина» и застарелым табаком.
— Паш, я же не вчера родился. Геолокация с ее айфона, которую ты просил вытащить... она здесь. Уже три часа. Это апартаменты в Москва-Сити, башня «Око». Номер 4208. Записан на некоего Марка Казанцева.
— Казанцев... — я повторил фамилию, и во рту стало горько, будто я разжевал таблетку анальгина. — Это ее пластический хирург. Или «просто знакомый по фитнесу», как она говорила.
Я вышел из машины. Декабрьская Москва встретила меня колючим снегом, который сразу таял на щеках, превращаясь в холодные слезы. Ветер между небоскребами завывал, как раненый зверь. Я шел к блестящим дверям башни, чувствуя, как в кармане тяжело подпрыгивает связка ключей. Ключей от нашей квартиры на Патриарших, где еще утром Марина смеялась, выбирая между двумя оттенками помады — «пыльная роза» или «дерзкий коралл». Она выбрала коралл. Теперь я знал, для кого.
Глава 1. Липкий шелк реальности
Марине тридцать два. У нее идеальная осанка, которую она выработала годами занятий балетом в детстве, и крошечная родинка прямо под левой лопаткой. Я помню каждую черточку ее тела. Мы вместе семь лет. Наша свадьба в усадьбе Кусково казалась началом вечности: белые лилии, клятвы, которые мы шептали друг другу под прицелом сотен глаз. Я, Павел Сеченов, архитектор, всегда строил прочные фундаменты. Я думал, наш брак — это монолит.
Но монолит дал трещину. Сначала это были мелочи: новый пароль на телефоне, внезапные «совещания» до полуночи, парфюм — тяжелый, мускусный, совершенно не похожий на ее привычные цветочные ароматы. Этот новый аромат теперь преследовал меня повсюду.
Я поднялся на сорок второй этаж. Лифт двигался бесшумно, только закладывало уши. Коридор был застелен ковролином такого густого серого цвета, что шаги тонули в нем, как в болоте. У двери 4208 я остановился. Сердце колотилось в горле.
Я не собирался стучать. Леша передал мне дубликат магнитной карты — Казанцев был не только хирургом, но и беспечным бабником, чьи сотрудники за скромное вознаграждение могли сделать что угодно.
Карта пикнула. Зеленый огонек резанул по глазам.
Внутри было тепло. Пахло дорогим кофе, сигариллами и... коралловой помадой. В прихожей, на полированном полу из черного мрамора, валялись ее сапоги. Те самые, из мягкой замши, которые я купил ей в Милане. Рядом — мужские туфли из крокодиловой кожи. Огромные, вульгарные.
Я прошел вглубь. Панорамные окна открывали вид на огни ночной Москвы, на извилистую ленту реки, но этот вид сейчас казался мне декорацией к дешевому триллеру. На стеклянном столе стояли два бокала. В одном еще дрожало недопитое вино — густое, красное, как кровь.
— Марк, перестань, это щекотно! — раздался ее голос из спальни. Этот смех. Мой любимый, жемчужный смех, который я считал своим эксклюзивным правом.
Я замер у полуоткрытой двери. Дыхание перехватило. Я видел в щель край огромной кровати, шелковые простыни жемчужного цвета, скомканные в беспорядке. И ее руку. На безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо с бриллиантом — мой подарок на пятилетие. Она его не сняла.
— Ты такая горячая, Маришка, — пробасил мужской голос. — Твой архитектор, небось, только чертежи свои гладит, а не такую кожу.
— Ой, Паша... он хороший, но такой предсказуемый. Как СНиПы, понимаешь? — она снова рассмеялась.
В этот момент что-то внутри меня окончательно рассыпалось. Это не была просто боль. Это было физическое ощущение того, как рвутся сухожилия души.
Но я не ворвался с криками. Я сделал то, чего они не ожидали. Я достал телефон и начал снимать. Каждую деталь: одежду на полу, бокалы, их тени на стене. Это было расследование. Мой личный детектив, где я был и жертвой, и следователем.
Глава 2. Тени прошлого и горький кофе
Я вспомнил, как мы познакомились. Это был дождливый октябрь в Петербурге. Она стояла у входа в Эрмитаж, прикрываясь крошечным зонтиком, а я, неуклюжий студент-старшекурсник, задел ее плечом. Мы проговорили до утра в кофейне на Невском. Она рассказывала о своей мечте стать великой актрисой, а я рисовал на салфетках дом, который построю для нас.
Дом я построил. Трехэтажный особняк в Подмосковье, с огромной библиотекой и камином. Но, видимо, для Марины стены из кирпича были тесными. Ей нужны были стены из лжи.
Моя мать всегда говорила: «Павлик, женщины как кошки. Если им не давать сливок, они пойдут искать их у соседа». Я злился на эти слова, считал их пережитком патриархата. Оказалось, мама видела людей насквозь. Сама она прожила с моим отцом сорок лет в любви, которая не требовала доказательств, кроме чистых рубашек и теплого ужина. Отец был простым инженером, но он никогда не врал.
Я вышел из апартаментов так же тихо, как и вошел. Они меня не заметили.
На следующее утро я сидел на кухне нашей квартиры. Марина вернулась в одиннадцать. Вид у нее был заспанный, но торжествующий. На шее — едва заметный след, тщательно замазанный тональным кремом.
— Паш, ты чего так рано? — она осеклась, увидев мое лицо. — Что-то случилось на объекте?
Я медленно размешивал сахар в чашке. Ложечка со звоном ударялась о фарфор. Тр-р-рынь. Тр-р-рынь.
— Знаешь, Марин, я сегодня понял, что в архитектуре самое важное — это не декор. Это несущие конструкции. Если они гнилые, дом рухнет. Даже если фасад за миллион долларов.
Она напряглась. Поставила сумочку на стол, коснулась волос.
— Ты о чем? Опять твои метафоры... Я так устала, совещание в галерее затянулось до утра, пришлось остаться у Ленки.
— У Ленки? — я поднял глаза. — А Ленка теперь живет в «Око»? И сменила пол? И фамилию на Казанцева?
Воздух в комнате будто выкачали насосом. Марина побледнела так, что стали видны мелкие сеточки вен на висках. Она открыла рот, но звука не последовало. Только тиканье настенных часов — тяжелое, как удары молота.
— Откуда ты... ты следил за мной?! — вдруг вскрикнула она, переходя в атаку. Это старый прием: лучшая защита — обвинение. — Ты не имел права! Это вторжение в личную жизнь!
— Личную жизнь? — я усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Марин, мы женаты. У нас общие счета, общая кровать и, как я думал, одна жизнь на двоих. Какое вторжение? Я просто зашел проведать свою жену.
— Это ничего не значит! — она зашагала по кухне, заламывая пальцы. — Марк — он просто... он дает мне то, чего не даешь ты! Эмоции! Риск! А ты... ты весь в своих чертежах! Ты скучный, Паша!
— Скучный? — я встал. Я был выше ее на голову, и сейчас моя тень накрыла ее полностью. — Я строил этот мир для тебя. Каждую плитку в этой ванной я выбирал, думая о том, как твои босые ноги будут по ней ходить. Каждый светильник здесь — чтобы подчеркнуть цвет твоих глаз. Но ты предпочла «эмоции» на чужих простынях.
Глава 3. Шах и мат
— Уходи, — сказал я тихо.
— Что? — она вскинула голову. — Это и мой дом тоже! По закону...
— По закону, Марин, ты подписывала брачный контракт. Помнишь? Тот самый, над которым ты смеялась, называя его «формальностью для параноиков». Там есть пункт 4.2. О супружеской неверности и расторжении брака без раздела имущества, приобретенного на средства одной из сторон до и во время брака, если доказан факт измены.
Она замерла. Глаза расширились, в них плеснулся настоящий, первобытный страх.
— Ты не сделаешь этого. Ты же любишь меня!
— Любил, — поправил я. — Но человек, которого я любил, умер вчера в 23:15 в номере 4208. А ты... ты просто женщина, которая пользуется моим парфюмом и ест из моих тарелок.
В этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял мужчина в строгом костюме — мой адвокат, Андрей Петрович. Рядом с ним двое крепких парней из службы безопасности.
— Павел Игоревич, доброе утро. Документы готовы. Фото и видеоматериалы приобщены.
Марина бросилась к нему, начала что-то кричать, хватать его за лацканы. Андрей Петрович мягко, но твердо отстранил ее.
— Марина Викторовна, прошу вас. У вас есть час, чтобы собрать личные вещи. Машина ждет внизу.
— Куда я пойду?! — закричала она, оборачиваясь ко мне. — К Марку? Он меня не примет, у него жена и трое детей! Он просто играл!
— Твои проблемы, — я отвернулся к окну.
Я слышал, как она бегала по второму этажу, как хлопали дверцы шкафов, как разбилась ваза — та самая, которую мы привезли из Греции. Звук разбитого стекла был финальным аккордом.
Когда она спускалась с чемоданами, она выглядела жалко. Размазанная тушь, волосы в беспорядке. Никакого «дерзкого коралла».
— Ты пожалеешь, Паша! — крикнула она в дверях. — Ты сдохнешь здесь в одиночестве среди своих идеальных стен!
Дверь захлопнулась. Тишина.
Я подошел к столу, взял ее забытый мобильный телефон. На экране высветилось сообщение от «Марка»: «Детка, сегодня не получится. Жена заподозрила неладное, сижу дома. Не звони».
Я удалил сообщение. И сам телефон отправил в мусорное ведро, прямо на кофейную гущу.
Прошло два месяца. Я сидел в небольшом кафе на Большой Бронной. За окном таял снег, обнажая грязный асфальт — истинное лицо весны.
Марк Казанцев лишился лицензии и клиники. Оказалось, что видео, которое я «случайно» снял, содержало не только сцены измены, но и фрагменты его разговора по телефону о закупке некачественных имплантов. Я просто передал запись нужным людям. Справедливость — это ведь тоже своего рода архитектура. Если здание опасно, его нужно снести.
Марина? Говорят, она живет в съемной однушке в Химках и пытается устроиться в провинциальный театр. Без моих денег и связей ее «талант» оказался никому не нужен.
Я допил кофе. Напротив меня села девушка. У нее не было идеальной осанки, и пахло от нее простым мылом и немного корицей.
— Извините, здесь свободно? — спросила она, улыбнувшись. У нее была крошечная щербинка между передними зубами, которая делала ее улыбку невероятно живой.
— Да, — ответил я. — Присаживайтесь.
Я посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Я был готов строить что-то новое. Но на этот раз я начну с фундамента, который невозможно подточить ложью.
Но в этот момент мой телефон завибрировал. Неизвестный номер. Я нажал «принять».
— Паша... — голос Марины был едва слышен, он прерывался всхлипами. — Паша, я в больнице. Мне не к кому больше обратиться. Марк... он сделал со мной нечто ужасное. Пожалуйста, приедь...
Я посмотрел на девушку напротив. Она весело рассказывала кому-то по телефону о купленной книге. В ее мире не было предательства.
— Вы ошиблись номером, — сказал я холодно и нажал отбой.
Я вышел из кафе, вдыхая сырой воздух Москвы. Зло было наказано, но шрамы остались. Впрочем, шрамы — это тоже часть истории. Главное, что теперь я знал: мой дом — это не стены. Мой дом — это я сам.