Яблоко упало с глухим стуком, точнехонько ей на голову. Гнилое, коричневое. Тамара Ивановна даже не вздрогнула, только медленно, как в замедленной съемке, повела взглядом с яблока у своих ног на ветви над головой. Ее лицо, и без того вечно подернутое морщинами недовольства, исказилось в знакомой Наташе гримасе.
— Опять этот падальник засоряет все вокруг, — голос свекрови был ровным, холодным, как сталь. — Я же говорила Сергею: спилить эту яблоню. Она уже лет пять ничего путного не рождает. Только гниль. Совсем как некоторые.
Наташа, стоявшая на крыльце с кружкой чая, сжала пальцы до белизны. Фарфор затрещал.
— Это старое дерево, мама. Оно просто требует ухода. Сергей любит его.
— Сергей много чего любит, что ему не на пользу, — Тамара Ивановна повернулась к ней, и ее глаза, маленькие и острые, как буравчики, впились в невестку. — Или ты считаешь, что я не права? Опять чай в разгар дня? Делать больше нечего?
— Я просто передохнула пять минут…
— Передохнула! У меня за сорок лет в этом доме не было ни одной «передышки». Пока ты тут воздух сотрясаешь, в гостиной пыль на полсантиметра. И занавески в спальне Сергея от солнца выцвели. Это твое отношение к его комфорту?
Наташа почувствовала, как знакомый комок подкатывает к горлу. Комок из тысяч таких же мелких, колючих упреков.
— Я заказала новые. Они придут на следующей неделе.
— На следующей неделе! А пока мой сын будет глаза портить? Ты вообще о нем думаешь? Или только о своих «передышках» да о том, как бы деньги его понапрасну потратить?
Это было уже за гранью. Деньги, которые Наташа зарабатывала дизайном, работая по ночам, пока все спали.
— Мама, хватит, — тихо, но четко сказала она, сделав шаг вперед. — Пожалуйста. Хватит.
Тамара Ивановна не отступила. Напротив, она приблизилась, и Наташа почувствовала запах ее одеколона и вечного борща.
— Ах, хватит? Тебе хватит меня? Я в этом доме хозяйка, милочка. Я здесь каждый уголок знаю. И вижу, как ты его, мой дом, губишь. Бездельем и равнодушием. Ты ему не пара. Никогда не была.
Что-то в Наташе щелкнуло. Тихо, как тот самый замок, что она вчера смазывала — замок от кладовки, где Тамара Ивановна хранила «добро» сына, отгораживая его от жены.
— Твой дом? — голос Наташи стал странным, чужим. — Твой сын? Он взрослый мужчина, мама. У него есть своя семья. Может, пора уже перестать…
— Своя семья! — фыркнула свекровь. — Это временно. Он очнется. Увидит, что ты за фрукт. Гнилой. Как вот это, — она ткнула ногой в яблоко, и брызги коричневой мякоти испачкали подол ее строгого платья.
Тамара Ивановна вскрикнула от ярости.
— Смотри, что ты сделала!
— Я? Это ты его пнула!
— Из-за твоего разгильдяйства! Из-за твоей яблони! — Она рванулась вперед, не для удара, нет, она никогда не била. Она хотела схватить Наташу за руку, встряхнуть, как куклу, потащить показывать пыль, выцветшие занавески, свою вечную правоту.
Наташа отшатнулась. Нога нащупала скользкую гниль паданки, и она поехала назад, инстинктивно взмахнув руками. Кружка вырвалась из пальцев и угодила Тамаре Ивановне прямо в висок. Несильно. Пустяк.
Но старушка пошатнулась, ахнула от неожиданности, сделала неверный шаг и наступила всей тяжестью своего плотного тела на то самое гнилое яблоко. Нога подкосилась. Она полетела назад и затылком со страшным, сухим, костистым звуком ударилась о выступающий корень старой яблони.
Тишина наступила мгновенно. Резко и абсолютно. Даже птицы замолчали. Наташа, застывшая в нелепой позе, смотрела на неподвижное тело. На темную, быстро расползающуюся по светлым волосам лужицу.
— Мама? — прошептала она.
Никто не ответил. Только лист сорвался с ветки и плавно опустился ей на грудь.
Дальше был туман. Механические, четкие движения. Страх, холодный и тошный, сменялся странным, ледяным спокойствием. Она затащила тяжелое, безвольное тело в сарай, дождалась ночи. Сергей был в командировке. Соседи за высоким забором не видели.
Лопата входила в мягкую землю у корней яблони беззвучно. Наташа копала, слезы текли по грязному лицу, смешиваясь с потом, но она даже не всхлипывала, боясь нарушить тишину. Яма росла.
— Прости, — шептала она, закапывая. Земля падала на клетчатый фартук Тамары Ивановны, который та, как назло, надела сегодня. — Прости… Но ты сама… Ты всегда… Это случайность…
Она утрамбовала землю, разбросала сверху прошлогодние листья, притащила пару больших камней от альпийской горки, которую когда-то так любила.
Утром приехал Сергей. Усталый, озабоченный работой.
— Где мама? — спросил он, снимая куртку. — Не встречала меня у калитки, как всегда. Уехала к тете Гале?
Наташа, ставя перед ним чашку кофе рукой, которая не дрожала, посмотрела ему в глаза.
— Да. Уехала. Вчера. Сказала, что задержится. Очень спешила, даже тебе позвонить не успела.
— Странно, — пробормотал он, глядя в окно, в сад. — А под яблоней что? Земля какая-то взрытая.
Сердце Наташи упало в бездну.
— Это… Я хотела ее подкормить. Удобрения внесла. Вон видишь, какая хилая стала. Говорят, если дерево плохо плодоносит, надо у корней…
— Спилить надо, — перебил Сергей, отворачиваясь от окна. — Мама права. Совсем замучилась она с ней.
Он взял кружку и потягивал кофе, глядя куда-то в пространство. А Наташа смотрела на его затылок и на ту точку за окном, под раскидистыми ветвями, где теперь навсегда лежала его мать. И тишина в доме, наступившая после отъезда Тамары Ивановны в мир иной, была не мирной, а густой, удушающей, как земляная тяжесть на груди.
Через год яблоня неожиданно ожила и Наташа собрала прекрасный урожай сочных яблок.