Анна услышала этот резкий, сухой стук, еще стоя в ванной, с мокрой головой и мыслями, разбегающимися, как капли по кафелю. Три удара. Четко, мерно, как приговор. Она замерла, сжав в руке полотенце. Это стучала костяшками пальцев о дверь Валентина Петровна. Соседка снизу. Та самая, у которой Анна поливала две недели кактусы и глоксинии, пока та гостила у племянницы в Воронеже. Анна глубоко вздохнула, накинула халат и пошла открывать, предчувствуя не добрую весть, а что-то неприятное, мелкое и липкое, как разлитый сироп.
Валентина Петровна стояла на пороге, прямая, как пожарная лестница, в своем неизменном сером жакете. В руке она сжимала не пакет с сувенирами, а длинную белую ленту кассового чека.
— Анна, нам необходимо поговорить, — голос у нее был ровный, ледяной, без единой приветственной ноты. — Вы позволите?
И, не дожидаясь ответа, она шагнула внутрь, окинув быстрым, как луч сканера, взглядом прихожую, будто проверяя, не унесла ли Анна заодно и ее дверной коврик.
— Что случилось, Валентина Петровна? Цветы засохли?
— Цветы в полном порядке. Спасибо. Вопрос в другом.
Она протянула чек. Палец с облупившимся лаком ткнул в одну строчку.
— Объясните, пожалуйста. Это что?
Анна взяла бумажку. «Чай “Гринфилд” малина-клубника, 90 гр. – 312 руб. Печенье "Юбилейное" - 42 руб.». Память услужливо подсказала картинку: душный вечер, ее трехлетняя Лиза, уставшая и капризная, на руках, сумки из «Пятерочки» у ног. Она заскочила к соседке полить растения, ребенок заходился плачем, и она, чтобы успокоить его, сунула ему в руки телефон, а сама, автоматически, заварила кружку своего же, только что купленного чая. Свой. Купленного внизу, у дома. И печенье, свое же. А чек, скомканный, выбросила тут же, в ведро под раковиной.
— Это мой чай, Валентина Петровна. Я его купила. Я просто заварила его у вас на кухне, пока поливала.
— Ваш? — соседка сделала глоток воздуха, будто ей не хватало кислорода от такой наглой лжи. — Но обнаружен он был в моем мусорном ведре. На моей кухне. Вы использовали мою электроэнергию. Мою воду. Мою посуду, вероятно. Я доверила вам ключи, а вы устроили чаепития!
Анна почувствовала, как по спине пробежала горячая волна от возмущения.
— Я потратила полчаса, чтобы донести ваши кактусы с балкона в тень! И вернуть обратно! Я ваши подоконники вытерла!
— Это было оговорено. А чаепития — нет. Это вопрос доверия.
Анна засмеялась, коротко и нервно.
— Хорошо. Давайте я компенсирую вам стоимость кипяченой воды. Пять рублей? Десять?
Валентина Петровна побледнела. Для нее это не было шуткой. Это было издевательство над самой системой ее мироздания, где каждая вещь и каждая копейка имели свое, раз и навсегда определенное место.
— Не смейтесь. Это серьезно. Вы считаете нормальным пользоваться чужим жильем? Я уезжала, я была беззащитна! А вы…
— Что я? Я украла у вас пачку чая за триста рублей?! — голос Анны сорвался. Вся усталость одинокого материнства, невыспанные ночи, чувство, что ты всегда всем что-то должна, вырвалось наружу. — Да я могла бы ваш холодильник опустошить, если бы хотела! А я под ваши кактусы поддоны подложила, как вы просили!
— Холодильник? — Валентина Петровна отшатнулась, как от удара. Ее мысленный взгляд побежал по стенам ее собственной, но теперь будто оскверненной квартиры. — Так вы и в холодильник заглядывали?!
Это было уже за гранью.
Диалог умер. Начались два монолога, летящие параллельно, не пересекаясь.
— Я ничего не трогала! Боже, да мне страшно до вашей пыли на полках дотронуться! Вы все записали где и что имеете? Какие у вас там припасы? Консервы 1978 года?! Все пакетики свои чайные пересчитали?
— Молодая женщина, вы не имеете права! Я живу одна, я должна быть уверена в безопасности! А вы… вы с ребенком тут пировали!
— Пировали! Кружка чая моего же с печеньем ребенку — и пир! — Анна схватилась за виски. — Знаете что? Забирайте свои ключи. Навсегда. И ищите себе другого дурака, который будет ползать перед вами на коленях за ваше «доверие»! Я больше ничего вам не должна.
Она резко повернулась, рывком открыла ящик комода в прихожей, вытащила связку с синей биркой «В.П.» и швырнула ее на телефонный столик. Ключи звякнули, жалобно и незначительно.
Валентина Петровна замолчала. Она смотрела на ключи, потом на Анну, на скомканный в ее руке чек. В ее глазах, таких ясных и обвиняющих секунду назад, промелькнуло что-то неуверенное, почти растерянное. Казалось, она только сейчас осознала финальную стадию уравнения, которую сама же и вывела: ключи возвращены = соседка уходит = она снова одна. Совершенно, бесповоротно, тихо. Ни цветов, которые нужно полить, ни стука в дверь, ни даже повода для справедливого гнева. Один чистый, вымеренный, безопасный вакуум.
Она открыла рот, будто хотела что-то сказать. Может быть, «подождите». Или даже «ладно». Но слова, выстроенные в железную конструкцию претензий, не давали сойти другим. Она молча подобрала ключи. Кивнула. Сухо, коротко. И вышла в подъезд, не обернувшись.
Анна закрыла дверь, прислонилась к ней лбом. В ушах стучало. Глупая, идиотская ссора. Из-за чего? Из-за призрака пачки чая. Но под слоем гнева копилось что-то другое — жалость. Жалость к этой несгибаемой, одинокой женщине, для которой триста рублей на чеке стали угрозой всему миропорядку.
Внизу, в своей безупречно чистой квартире, Валентина Петровна подошла к столу у окна. Положила ключи на салфетку. Они лежали там, холодные и ненужные. Безопасность была восстановлена. Границы защищены. Никто не потратит ее электричество. Никто не выбросит в ее ведро свой чек.
За окном засмеялся ребенок. Лиза, наверное, каталась на велосипеде.
Валентина Петровна вздрогнула, отвернулась от окна. Она подошла к холодильнику, открыла его. Взглянула на банку с надписью «Тушенка. 2021 г.». Она стояла нетронутой. Как и все остальное. Как и ее чай на полке. Все пакетики на месте, ни один не израсходован.
Она закрыла дверцу.
Тишина в квартире стала вдруг очень громкой, очень плотной. Звенящей. Она села в кресло и уставилась на ключи.
Победила.
Осталась одна.
И это была самая пустая победа в ее жизни.