Можно представить себе, как вас удивило название ДНЕВНИКА, а точнее выраженное в нем сомнение в столь модном в наше время выражении:
- «Открытое сердце», «сердца открытые», «открыть свое сердце» и все такое прочее, во всех падежах и наклонениях.
- «Откройте свое сердце изменениям», «откройте свое сердце, и будет вам счастье», «если у вас открытое сердце, то божественные энергии потекут через вас в мир», «живите своим сердцем» и все подобные обещания счастья и успеха по всем направлениям.
И если раньше говорили и призывали: «будьте добрее, милосерднее и сострадательнее», «имейте терпение и веру», «уничтожьте свою гордыню», «умерьте свои амбиции», «боритесь со своим эгоизмом», «в вашем сердце не должно быть ни зависти, ни жадности, ни злобы», то теперь все это, требующее огромной внутренней работы человека над самим собой, оказалось просто ненужным и устарелым. Появилась некая новая мораль – мораль «открытого сердца», мораль столь простая и доступная каждому, что даже с дивана сползать не нужно, а в носу ковырять тем более, не говоря уже о смотрении на свое поведение и свои качества: «открываешь свое сердце, живешь им», ну а потом божественные энергии сами текут через тебя в этот мир, только потому, что ты такой хороший.
- А что, собственно говоря, вас здесь не устраивает? – спросите вы. - Ведь человек с открытым сердцем, способным проводить божественные энергии, это же прекрасный человек.
- Несомненно, такой человек был бы прекрасным… вот только если бы он существовал в реальности, а не в возбужденной фантазии слетевшего с катушек эго.
Конечно, только человек с открытым сердцем способен проводить упомянутые божественные энергии без какой-либо примеси личного «я» и его фантазий. И такие люди действительно существовали, существовали во все времена и во всех народах, и назывались они «святыми» или достигшими святости, т.е. полного слома эго.
Но, согласитесь, человек, вот такой, какой он есть, с полным набором всего того барахла, которое привносит в его жизнь бурно цветущее и сильно пахнущее эго, вряд ли способен проводить в мир эти самые божественные энергии - ну, разве что энергии своей собственной офигительности. И если в один прекрасный день такой полный личного эгоизма человек решится – не приведи, конечно, Господи, - «открыть свое сердце» и «зажить» его содержимым, то, подозреваем, окружающие смогут лицезреть… только зависть, злобу, амбиции и всех остальных спутников несломленного эго.
- Хотите пообщаться с человеческим эго в его самых скверных проявлениях? Нет?! Ну тогда пусть уж лучше тот человек в срочном порядке «закроет сердце» и не будет выставлять на всеобщее посмешище свое собственное эгоистическое барахло, выдавая это за «божественные энергии». До тех самых пор, пока не достигнет святости или же полного слома эго.
Ведь проведение в мир божественных энергий доступно только человеку с уничтоженным эго, тогда как само человеческое эго сможет навязать миру под видом этих самых энергий лишь собственные хотелки. Кстати, стоит обратить внимание и на то, с какой целью такое поехавшее от собственной исключительности эго намеревается «открыть сердце» и «зажить» им - исключительно с целью снискания счастья и успеха. Другой и его благо тут не предусматриваются.
- Хотите сказать, что в данном случае призывают «открыть» не сердце, а «попу» своего личного интереса? – спросите вы. - И зажить обнаглевшим в своих требованиях к миру и людям окончательно?
- Точно! – согласимся мы. - Так что, как только завидите человека, «открывшего свое сердце» и «живущего» его содержимым, - сразу же переходите на другую стороны улицы и молитесь, чтобы вас не заметили, ибо те, якобы, «божественные энергии», что он «проводит», гарантировано сожрут вас и не подавятся!
Ибо если человек действительно хочет проводить в мир подлинные энергии Неба, а не свои личные хотелки и амбиции, то тогда ему придется пройти весь тот путь лишений, ограничений, отрешений и страданий, что прошли святые всех времен и народов. Но, судя по популярности названного сленга, путь слома эго привлекает лишь единицы, тогда как миллионы предпочитают популистский метод «открывания сердца» и «жизни» со всем его весьма непривлекательным «содержимым».
Похоже, человеческое сердце уподобляется здесь своего рода «консервной банке», содержание которой априори признается вполне пригодным в пищу, и даже полезным для роста «духовности» в организме. Ну а после того, как человек примется «пережевывать и переваривать» все свое сердечное барахло, ему обещают отдельное лакомство – некую «искру Божью», непонятно как, когда и кем «законсервированную» в этой «банке» сердца.
Выгода очевидна: и проживать ничего не нужно, и очищать свое сердце тоже; знай себе «открывай» свою «банку»; потребляй все, что в ней лежит, включая самые отвратительные проявления человеческого эго – главное, тщательно пережёвывай и умудрись не подавиться; и тогда будет тебе счастье: начнешь ты светиться, как та электрическая лампочка, работающая от «тока» собственного эго!
И зачем только учителя и религии прошлого призывали к очищению сердца; зачем они столько всего наговорили о каком-то сложно достижимом сломе эго, когда все так просто: вскрыл собственное «законсервированное» барахло, «наелся» до отвала, как свинья, и пошел в мир «светиться»!
- Скорее, эта свинья отравится содержимом своей «консервной банки», чем засветится божественным светом! – воскликнете вы и сразу же спросите: - Ну, а что же тогда означает появление столь бредовых выражений и призывов про «божественные энергии» и «открытое сердце»? Ведь им же верят!
- Да, вы правы, этим выражениям верят и на эти призывы ведутся.
Ну а почему бы не поверить, если звучит столь же красиво, сколь и многообещающе: и ведь делать-то вам по обузданию эго ничего не нужно - просто «открывай сердце» и «живи» дальше, как и жил до этого! Главное «верно» открой и подбери для «банки» сердца «правильный» перочинный нож той или иной «духовной практики»! Глядишь, и вот ты сам уже божество, ну в крайнем случае «божественное дитя», что-то типа земного наместника Бога, через которого только Он и может излить свои энергии в этот грешный мир! И неважно, что текущие из этой «консервной банки» якобы «божественные энергии» почему-то сильно попахивают отбросами…
Очевидно, что подобные выражения и призывы есть очередная попытка человеческого эго выдать себя за божество, а свои интенции за божественные энергии с целью сохранить себя в нетронутом виде. На протяжении своей истории человечество не один раз, а сто миллиардов раз сталкивалось с подобными попытками; и мировые религии всех времен и народов не один раз от них отбивались.
Но обратили ли вы внимание на то, что век за веком отбиваться становится все сложнее и сложнее: все глубже и глубже в сознание современного человека проникают подобные этому вирусы откровенного эгоизма! Очевидно, что еще в начале 19 века подобные заявления об «открытом сердце» и его «божественных энергиях» вызвали бы – нет, не шквал осуждения, а кручение пальцем у виска, и привели бы к вызову санитаров из ближайшей психолечебницы. Сегодня же какой-то блогер делает такие заявления на голубом глазу, не беспокоясь при этом о перспективе психушки, и даже выдает это за призыв к осознанию собственной «самоценности»!
«О, времена, о, нравы!» - воскликнете вы вместе с Марком Туллием Цицероном и будете правы…
- Но! Все это было бы обычными играми человеческого эго, если бы…
…если бы «открытое сердце» с непонятно откуда залетевшей в него «искрой Божьей» не выдавалось бы сегодня за религиозность! Все это оставалось бы на уровне личных проблем с головой у того блогера, если бы представление об «открытом сердце» не подменяло бы сегодня духовность и метод «открытия сердца» не рассматривался зачастую как подлинный путь к Богу!
Да, жил себе человек на протяжении тысячелетий, ничего об «открытом сердце» знать не знал, ведать не ведал. А ведал лишь о человеческих пороках, что прочно засели в его сердце по причине наличия эго, и знал, что подлинная духовность начинается только с уничтожения этих пороков. Но сегодня слетевшее с катушек вседозволенности человеческое эго «подсказало» человеку более простой и более быстрый путь якобы приобщения к духовности…
Вот и стала процедура «открытия» консервной «банки»-сердца восприниматься как облегченный для эго путь к Богу, зачеркивая собой все то, что говорили все мировые религии языком всех святых и всех священных писаний об очищении сердца и о сломе эго посредством сдачи, послушания, терпения, страдания и слез.
Вот и не идет современный человек в Церковь, не преклоняет свои колена перед святыми и учителями всех религий, не стремится к слому эго или же хотя бы к очищению сердца, а преспокойненько так, без лишних треволнений и напряжений, вскрывает «перочинным ножом» напридуманных якобы «духовных практик» «консервную банку» своего сердца, в которой в нетронутом виде хранится все накопленное барахло его эго, в тщетной попытке найти там «законсервированную» непонятно когда «божественную искру». И хотя каждый раз он почему-то не обнаруживает вожделенной «искры», современный человек с упорством, достойным лучшего применения, продолжает пилить свою «банку», выдавая сию процедуру за подлинную духовность и религиозность…
- М-да, бывает и так, - скажете вы.
- Бывает, - согласимся мы, - но зачем же столь массово?! Почему бы не оставить блогершам блогерское, а святым - святое?!
Справедливости ради скажем, что и сами мы когда-то долгое время пилили свою «консервную банку» сердца, считая это единственно возможной формой духовности. Но, к счастью, на нашей дороге вовремя вырос Киевский Покровский женский монастырь, в чьи двери мы в правильное время врезались своей непомерно умной башкой, и чьи старицы сказали все, что думали по поводу нашего «открытого сердца» и быстренько так отбили всякую охоту играть в подобные игры.
…
Было это давным-давно. Тогда мы только что окончили философский факультет Московского университета и поступили в аспирантуру. Нашей специализацией, которую мы хотели продолжить и в аспирантуре, была русская религиозная философия начала 20 века, а конкретно С.Н. Булгаков, известный русский философ, богослов и священник. Ему уже три года как мы отдали, что называется, свою руку и сердце, а заодно и душу, и намеревались отдавать и дальше. Конечно же, не безвозмездно: мы были молоды и амбициозны и рассчитывали совершить как минимум научный переворот в исследовании его творчества. Ну а так как часть жизни героя нашего романа прошла в дореволюционном Киеве, то нам пришла в голову гениальная идея поработать в его архивах… Тогда это еще было возможно - СССР еще не распался и страна была одной - шел только январь 1991-ого года.
Сказано – сделано, и под новый год с юношеским энтузиазмом мы принялись паковать чемодан. Вот только проблема: а где там жить? Сидение в архивных фондах, перебирание папки за папкой, документика за документиком - дело долгое, аспирантской стипендии на проживание в гостиницах не хватит, ну а современных хостелов тогда не существовало как класса. И вот, поискав по углам и сусекам, закинув клич всем знакомым и не очень, мы наконец-то получили адресочек частной квартиры на окраине Киева, где нас могли бы приютить хоть на несколько месяцев.
И вот, вооружившись шариковыми ручками всех цветов радуги и тетрадями всех размеров, а заодно амбициями и молодым задором, мы выгрузились из плацкартного вагона на вокзале в Киеве. Еще 40 минут и мы уже стоим перед дверью квартиры в пятиэтажке-хрущебе, расположенной в пригороде. Дверь с виду простая, потрепанная, но нас это не смущает, ведь за ней – все наши научные надежды и ожидания новых находок, феноменальных открытий, званий и почестей. Сквозь эту дверь мы видим как минимум научную степень и массу громких публикаций, как максимум – собственную книгу! Мы полны сил, мы именная стипендиатка, принятая в аспирантуру еще до того, как туда зачислены были все остальные – что же может нам помешать? О, наивность!
Вход в надежды почему-то долго не открывается… Только после того, как мы чуть было не сломали звонок, до нас дошло, что тот попросту не работает, и мы принялись дубасить в дверь. Как вы понимаете, видя такую устремленность, доходящую до намеренья пробить дверь головой, мир просто обязан был нас услышать и организовать наилучшие условия для научного творчества, а также фанфары и приветственные звуки труб! И мир услышал: и дверь открыл, и условия организовал… правда, весьма своеобразно… без фанфар и труб…
Уже позже, осмысливая все произошедшее, мы поняли: очевидно, мир решил, что героем нашего романа должен стать кто-то другой, а не великий русский философ.
- Скукотища, - скажете вы, - нетрудно догадаться, что дальше речь пойдет о романе и что дверь откроет прекрасный принц с голубыми глазами и начнется красивая история длиною в жизнь?!
- А вот и не угадали! Хотя то, что будет происходить дальше, и угадать-то невозможно!
У мира на нас были совершенно другие планы.
Итак, дверь открывается… и на пороге показывается… монахиня! Да, именно монахиня, а совсем не прекрасный принц. Пожилая, очень полная монахиня в полном монашеском облачении с четками в руках. Наш шок вы можете себе представить: куда мы хотели попасть и куда попали; где находится русская философия, а где монастырь! Шок непроизвольно начал расползался по нашему лицу, но монахиня совершенно не собиралась его смягчать и со всего размаху, сердито так:
- Чего дубасишь? Это тебе не квартира, а келья. Ты что ли столичная аспирантка, что приехала диссертацию писать? Ну заходи, диссертантка.
Ласковым приемом это не было, но мы вошли. А точнее вползли на еле гнущихся ногах, все еще надеясь, что этот страшный сон наяву вот-вот закончится и мы обнаружим себя в нормальной квартире среди нормальных людей. Монахиня оказалось не только суровой, но еще и деловой. Голосом, не терпящим никаких возражений, она приказала называть ее не по имени-отчеству, а исключительно «матушкой», положить чемодан туда, а вещи повесить сюда и, не дав нам прийти в себя, сходу же обрисовала наше положение…
А оно оказалось еще хуже, чем можно было представить себе с порога. Эта небольшая двухкомнатная хрущеба была, конечно, частным жильем, но жильем, приспособленным под кельи. Его хозяевами оказались мать и сын, монахиня и монах, давно уже принявшие подстриг, она – матушка в Киевском Покровском женском монастыре, а он – иеромонах в Киево-Печерской лавре. В своей собственной квартире они в эту зиму оказались случайно. Просто так сложилось, что у матушки в монастыре шел какой-то затяжной ремонт, вот и отпустили ее молиться на дом, тем более, что нужно было ухаживать за батюшкой – ее сыном, покинувшим одно место служения и ждущим назначение в другое. Вот они на время и переоборудовали свои две комнаты под кельи, кухню - под зал для приема паствы, а квартиру в целом - под мини-монастырь на дому… И надо же было такому случиться, что все это совпало с нашим нетерпеливым желанием поработать в киевских архивах…
Не тратя время попусту, матушка просветила нас по поводу тутошних правил: подъем в 5 утра – молитва; завтрак – молитва; потом утренняя домашняя служба; обед – молитва; свободное время; вечерняя служба; ужин - молитва; вечернее правило - молитва и сон. Спать я буду с матушкой в ее келье; это мини-монастырь, поэтому пребывать здесь можно только на полном послушании; ну а так как сейчас пост, питание будет соответствующим.
Много позже, когда мы пересказывали события того дня своим друзьям, они не верили: «Такого не бывает!» Эн, нет, еще как бывает, и с нами это было. Хорошо пошутил Бог, не так ли: приехала за научными достижениями – так начни сначала с духовных, хочешь диссертацию написать - напиши вначале диссертацию своей жизнью!
- Так бы и убила того, кто дал мне такой адресочек, - думалось нам, пока мы распаковывали свои вещи и тщетно пытались найти им место среди монашеского облачения, церковных книг, молитвенных сборников, икон, лампад и подсвечников.
- И какая сволочь так надо мною подшутила?! - ворчали мы, пока окружающие в числе матушки, батюшки и пары прихожан, читали молитву перед ужином.
- Я ведь так долго не протяну, - размышляли мы, пережевывая безвкусный вегетарианский салатик.
- А как же моя диссертация? - беспокоились мы, вертясь на своем матрасике, постеленном в углу матушкиной кельи.
Нам впору было хватать чемодан и драпать! Но… что-то, обычно называемое Волей Бога, удержало нас, перехватив буквально в полуметре от двери на выход. Как котенка хватают за шиворот, нас схватили за наше самое больное место – за природное любопытство и авантюризм. Нам стало интересно: в конце концов, может хватить писать о религиозной философии, и пора познакомиться с самою религией, вот так, изнутри?! Но только слегка, в гостевом варианте: «Я, мол, тут ненадолго, просто зашла на некоторое время, а когда захочу – уйду…»
Ну-ну. И неведомо было нам, наивной, что не одну душу Небеса ловили вот таким же манером… а уж если Они поймали, то уже не отпустят. И Слава Богу! Но сказать это «Слава Ему» мы смогли гораздо позже – тогда же, в январе 1991 года, все происходящее казалось нелепым и жутковатым спектаклем, в который мы попали совершенно случайно и не по своей воле. Но диссертацию писать надо было, деваться было некуда, и мы решили немного поиграть. Тогда мы еще не знали, что любая правда начинается со лжи, а истинный путь с игры в него…
Нельзя сказать, чтобы с Церковью мы тогда не были знакомы. Но до сего появления в квартире у матушки наше знакомство было чисто любопытствующим и полностью попадало под критерии «интеллигентского» или же популистского интереса. Да, мы иногда ходили в храм, вели умные беседы с батюшкой, иногда тому даже удавалось затащить нас на исповедь – но дальше «научного» наш интерес не эволюционировал. Мы любили со своими знакомыми «по-интеллигентски» порассуждать о Мире и Боге, и предпочитали писать о духовности и религии, чем жить и вариться в этом… К более глубокому «погружению» мы явно не были готовы.
Но, как оказалось, о степени готовности нас никто и не собирался спрашивать. Особенно матушка: для нее монастырская жизнь, жизнь отданная во имя служения и молитвы, была так же естественна, как воздух, и другого она не только не мыслила, но и не желала никому, в том числе и случайно возникшей на ее пороге юной девочке. Ей достаточно было пяти минут беседы с нами, чтобы понять, что перед ней интеллигентский, популистский образчик псевдо-духовности, любящий говорить, но не быть самой.
Тогда, в 90-е годы 20 века, популизма в духовности как массового феномена еще не существовало, вместо него была так называемая «интеллигентская духовность», в принципе ничем не отличающаяся от современного духовного популизма. Принцип и там, и здесь один: говорить красивые слова о духовности и религии, но не быть в них самому. Интеллигенты тогда, так же, как и сегодня популисты, предпочитали рядить свое эго в красивые духовные одежды, заботясь при этом о его сохранении и укреплении - кто-то в свое время шепнул им на ушко, что духовная игра как никакая другая помогает реализовать все свои «хочу», вот они и превратили религию и духовность в очередное достигаторское средство.
Уже позже мы узнали, что в своей молодости матушка уже наигралась в подобные игры. Она входила даже не в местную музыкально-художественную элиту, а в общероссийскую, примыкая к ведущей интеллигентской тусовке, собранной вокруг советских поэтов, художников, актеров и музыкантов, со многими из которых лично была дружна. Вот так же, как и мы сейчас у нее на кухне, она сама когда-то произносила красивые слова о возвышенном и прекрасном, о человеческом сердце, о мире и о Боге – всю эту популистскую чушь…
Но однажды у матушки точно так же, как и у нас в тот приезд в Киев, возникло это самое «но», заставившее ее навсегда покинуть поверхностные воды духовного популизма и занырнуть поглубже, навсегда отказавшись от «бла-бла-бла». В своем поиске она дошла до максимальной степени погружения – до пострига и монастыря. И, похоже, ей стало интересно, на какую глубину сможет погрузиться сей дерзкий и невежественный ребенок, точно так же, как и она когда-то, лепечущий что-то про важность научного исследования религии и человеческой души.
Ничего этого мы тогда не знали, и, сидя на кухне, продолжали именно лепетать, пытаясь представить себя как можно более продвинутыми и в «теме». Но в «теме» мы не были, а поэтому выглядели очевидно «задвинутыми». К расспросу она приступила что называется с пылу, с жару – сразу же, в тот же день нашего приезда, в перерывах между нарезанием салата и варкой супа. На прямой заданный вопрос о том, что для нас религия и Бог, мы начали судорожно вспоминать курс религиоведения и отдельные высказывания наших философов о вере и Боге.
Мы принялись, как нам тогда казалось, стройно и четко, а на самом деле занудно и глупо, рассуждать об «искре Божьей в каждом человеке»; о том, что достаточно лишь «открыть свое сердце миру и людям, как божественные энергии польются через тебя»; о том, что это в нашем понимании и есть подлинная духовность и религиозность, а иное - излишне. Рассуждали мы так долго, не замечая затаившуюся под черным монашеским чепцом ухмылку, а посему страшно удивились и даже возмутились услышанному в конце расспроса диагнозу в два слова: «Чушь собачья».
Это сейчас, вспоминая тот свой кухонный монолог, мы краснеем. Тогда же мы искренне верили в достаточность для ищущего человека просто «открыть свое сердце», не меняя его содержимое и зажить этим. Ну а если кому-то так уж невтерпёж получить некий опыт самоограничения, отрешения, смирения, сдачи и послушания, то это его сугубо личное дело, а для всех остальных оно совершенно не обязательно. Мол, духовность – это просто, ну а путь к Богу еще проще… А такой зверь, как «слом эго», в нашем сознании даже не водился…
Видя столь откровенное возмущение на нашем лице, матушка тогда не стала настаивать, а просто-напросто брякнула перед нам еще одну огромную миску овощей, которую нужно почистить и порезать для завтрашнего обеда… И в дальнейшем она предпочитала разговаривать с нами исключительно языком такой трудотерапии или же, на монастырском языке, послушания.
И мы резали, чистили, мыли, вытирали; в промежутках между этим слушали, как другие молятся, или же наблюдали, как батюшка проводит службу; прислушивались к разговорам матушки и батюшки со своими чадами; ходили иногда вместе с ними на службы и думали, думали, думали. А еще слушали матушкины рассказы о своей бурной молодости, о бабских иллюзиях и интеллигентских заблуждениях, и о том, как она сожалеет о зря потраченном времени…
На походы в архив оставались крохи, буквально считанные часы, но странное дело – нас это удивительным образом устраивало. Шок первых дней постепенно сменился любопытством, любопытство же – интересом, а интерес – искренним интересом. Материал на диссертацию набирался сам по себе, а как это происходило, мы даже не замечали. Но зато замечали маленькие, еле заметные перемены в нас самих. И замечали это, похоже, не только мы одни, замечала и матушка.
И вот однажды она, очевидно решив, что пора добивать неразумного пупсика, заявила, что сегодня мы идем к ней монастырь. И на встречный вопрос: «А зачем нам туда?» - ответила: «Хочу тебя кое с кем познакомить».
- Мы пойдем туда на службу? – с надеждой в голосе спросили мы, рассчитывая отделаться малой кровью, но услышали в ответ:
- Нет, мы пойдем «вовнутрь». Пора тебе познакомиться с настоящей духовностью.
Такое начало не предвещало ничего хорошего, и мы было попытались отсрочить сие удовольствие, сославшись на головную боль или что-то в этом роде. Возражения приняты не были, и, одевшись как можно скромнее, мы послушно отправились вслед за матушкой.
Надо вам сказать, что Киевский женский монастырь Покрова Пресвятой Богородицы в то время еще принадлежал Русской православной церкви, и к концу 20 века имел богатую историю, хотя и не многовековую. Он был основан в 1881 году великой княгиней Александрой Петровной, супругой великого князя Николая Николаевича Старшего, третьего сына Николая 1, покинувшей Петербург и поселившейся в Киеве с целью создания особой монашеской общины. Повод для это у нее был весьма серьезный: после совместной жизни с супругом, которого даже современники считали откровенным подлецом, одним из наиболее отвратительных членов Царской фамилии, она намеревалась принять подстриг.
Община, настоятельницей которой великая княгиня стала сама, задумывалась ей не только как женский монастырь, но и как лечебное учреждение для бедных, в котором роль младшего медицинского персонала выполняли бы монахини и послушницы монастыря. Великой княгине удалось реализовать задуманное, пожертвовав новому монастырю все свои средства. Жертвователями оказалась и Царская семья в целом, в результате чего монастырь стал крупнейшей в России бесплатной лечебницей, обслуживающей к началу 20 века до 500 человек в день.
Конечно, в конце 20 века от былой славы монастыря уже ничего не осталось, однако монашеская жизнь в нем продолжилась. Мы бы с интересом осмотрели бы этот исторический монастырь, однако матушка не дала: она даже не дала нам войти в храм, а сразу же провела во внутренние помещения, в сестринский корпус, где располагались кельи насельниц. Нам, как вы понимаете, туда совсем не хотелось, и мы канючили: «Храм бы осмотреть», на что получали односложный ответ:
- Тебе бы прежде на людей посмотреть, тогда, глядишь, и в храме что-либо разглядишь!
Итак, мы внутри монастыря. Стоило нам войти в сестринский корпус, как нас мгновенно окружили местные обитательницы, которые с явным любопытством взирали на сие чудо в платке набекрень с перепуганным насмерть выражением лица – надо вам сказать, что посторонних, «светских», сюда просто-напросто не пускают, и тем не менее мы оказались здесь. От всего этого мы стали еще больше испуганными: мы попали в совершенно другой мир.
Казалось бы вон там, буквально в пятистах метрах, за монастырскими стенами, идет своим чередом нормальная человеческая жизнь, работают магазины и киоски, ездят автобусы и маршрутки, спешат по своим делам современные люди. А здесь... Здесь как будто время остановилось и непонятно, в каком мы веке. Но еще более непонятны эти люди! По отношению к той жизни, что течет за стенами их келий, эти люди казались инопланетянами, обитателями неведомой планеты, на которой идет совершенно другая, выходящая за рамки нашего понимания, жизнь.
И вот эти инопланетяне взирали на нас, а мы взирали на них. Они были всех возрастов и размеров, но все – в черном и с каким-то странным для нас, еле уловимым выражением лица. Нет, на их лицах не было высокомерия или же неодобрения, в их взгляде не было вообще никакой оценки, а был просто интерес - нечто среднее между интересом ребенка и познавшего жизнь старика.
Они заговорили, и вот от них-то мы наконец и узнали об истинной цели нашего визита: оказывается, мы намеревались посетить старицу, которую здесь почитали за святую. Старицу, которая много лет совершала подвиг юродства, и которая, как считали, обладала редким даром духовного видения.
- Вы хотите меня ей показать? - с тревогой спросили мы матушку.
- Нет, - отрезала матушка. - Пока что из себя ты ничего не представляешь. Поэтому я хочу ее показать тебе, ась поумнеешь.
Такого поворота событий мы не ожидали. «Интересно, зачем все это? – подумали мы про себя. - И что мы должны увидеть?» - но вслух этого не сказали, а молча поплелись за матушкой.
Вдвоем с ней мы долго шли по монастырским коридорам, где справа и слева располагались личные кельи монахинь. Корпус был огромный, старый, восстановлением его никто еще толком не занимался. Все держалось, что называется «на веревочках», даже двери, но держалось. Несмотря на общую разруху, ощущение было живого пространства, живого не красотою и ровностью стен, а чем-то другим, что не измеряется качеством и дороговизной сделанного ремонта. Помнится, нас порядком удивила чистота и тишина вокруг, без обычного бабского гомона и суеты, столь свойственного женским коллективам, а также количество келий, подавляющее большинство которых было заселено. Горели лампадки, пахло ладаном и мирром.
Но постепенно коридор стал сужаться, запахло сыростью и облетевшей штукатуркой. Затем мы и вовсе стали пробираться сквозь какие-то завалы старых сломанных кроватей, столов и стульев. Было очевидно, что сюда не ходят, и это нежилая часть корпуса. Нам показалось, что мы заплутали, скоро матушка и сама поймет это и повернет назад. Но, к нашему удивлению, чем дальше мы пробирались, тем осторожнее и как-то трепетнее становились ее движения…
А потом вдруг в нос ударил острый запах – запах плесени, грязных тряпок и немытого тела. Запах был практически непереносимым, он буквально сшибал с ног, лез во все щели. Закроем нос - он щиплет глаза, закроем глаза, он лезет в нос… Увидев наши судорожные потуги спрятаться от столь отвратительного запаха, матушка цыкнула и приказала немедленно прекратить этот цирк: «Терпи!» - грозно скомандовала она.
Что было мочи мы старались терпеть, хотя для обычного человека это было практически невозможно. И постепенно осознали, что нестерпимый запах исходил от огромной кучи старых, грязных и рваных тряпок, что были свалены в одном их тупиковых проходов коридора – вот так просто валялись прямо посреди коридора.
Вдруг кучка тряпья пошевелилась… и оттуда выползла – именно выползла – маленькая старушка. Честно говоря, сколько ей было лет, понять было невозможно. Безвозрастной старушку делало ее одеяние, вернее рванина вместо одеяния, а также до невозможности спутанные волосы. Было похоже, что эта куча тряпья – это и есть ее келья, ее кровать, ее стол и ее стул. Больше вокруг ничего и никого не было. Ни иконки, ни лампадки, ни четок, ни кружки, ни книжки – НИЧЕГО!
Старушка пронзительно взглянула на нас обоих. Матушка, почтительно склонясь, протянула ей несколько апельсинов, что принесла с собой. Быстро выхватив апельсины, старушка мышью нырнула в тряпье, и мышью же вынырнув вновь, сделала то, чего мы никак не ожидали: что было мочи она запустила одним из апельсинов прямо в нас.
С тех пор прошло много лет и много чего произошло в нашей жизни, но тот полет апельсина из-под кучи тряпья мы помним до сих пор. Апельсин попал прямо в центр нашего живота. От неожиданности мы «ойкнули», не устояли на ногах и сели прямо на пол, а точнее на одну из тех грязных тряпок, что служила норой для этой отшельницы-мыши. На этом аудиенция была закончена и старица-мышь с довольным видом нырнула обратно. «Как блаженная Ксения Петербургская» - подумалось нам перед тем, как мы честно грохнулись в первый в своей жизни обморок.
Что было дальше, честно говоря мы не помним, в такой пребывали прострации: мы не помним, как матушка поднимала нас с пола; не помним, как возвращались назад по коридору; не помним ни о чем нас спрашивали насильницы монастыря, ни что им за нас отвечала матушка; не помним поездку на маршрутке до дома. Помним только что попросились спать, хотя на дворе еще был день, и что матушка почему-то это нам разрешила, хотя обычно не разрешала… А еще мы помним ту старицу-мышь. Помним до сих пор.
Голова включилась лишь на следующее утро, когда мы проспали часов так 16-ть. И начались наши вопросы «что, да как, да почему и да отчего».
- Что это было? – наконец-то смогли сформулировать мы.
- Милость, - коротко ответила матушка.
- Какая Милость? Чья?
- Бога, явленная через святого человека, - был ее ответ.
Мы промолчали, а потом задали последний вопрос:
- А зачем нужна куча этих грязных тряпок?
- Это символ грязи человеческого эго.
И вопреки своему обыкновению, матушка принялась объяснять. Ну а потом было много таких разговоров: с самой матушкой, с батюшкой, с их паствой. Не можем сказать, что тогда мы поняли все. Для понимания нам понадобится еще полгода на послушании у матушки, а затем еще лет так тридцать… Понадобятся многие и многие беседы со многими и многими батюшками, понадобятся встречи со святыми многих конфессий и религий; понадобятся многие лета паломничеств; а также годы собственных, весьма болезненных усилий. Но уже тогда той дарованной Милости было достаточно, чтобы навсегда излечить от страсти к популистской псевдо-духовности.
По Милости той старицы-мыши, выбравшей для слома эго сложнейший подвиг самоотречения через юродство, мы раз и навсегда усекли: духовность – это не мелководный бассейн на роскошной вилле нашей жизни, в чьих водах ты с наслаждением можешь искупаться и проплыть от одного берега своих желаний к другому берегу желаний, а бурный океан, плаванье по которому невозможно без обуздания и слома эго. Океан, в котором человека подстерегают огромные прожорливые рыбы, самая страшная из которых – это ты сам, а вернее твое собственное эго с его страстями и амбициями.
Ну а религия – это не игра в «открыть-закрыть» свое сердце, а полная сдача всего, в том числе и этого сердца, Богу!
И только подобный человек-мышь, зарывший себя и свою жизнь в кучу тряпья как в символ победы духа над грязным эго, действительно способен проводить божественные энергии в этот мир. И только он имеет право говорить об обнаруженной в себе «искре Божьей», и даже попытаться помочь другим найти ее в себе!
Ибо все эти игры эго в открытое сердце – это не что иное, как БЕЗДУХОВНАЯ ДУХОВНОСТЬ.