Владимир Стасов родился в Санкт-Петербурге в дворянской семье. Его мать рано умерла, и воспитанием мальчика занимался отец, известный архитектор Василий Петрович Стасов. Он приучил сына к систематическому чтению и изложению своих мыслей на бумаге. В детстве Владимир Стасов мечтал поступить в Академию художеств и пойти по стопам отца, но тот хотел, чтобы сын стал чиновником, поэтому в 1836 году Владимир поступил в училище правоведения.
В 1843 году Владимир Стасов окончил училище и устроился помощником секретаря в Межевом департаменте Сената. Через пять лет он перевелся в Департамент герольдии, а еще через два года — в Департамент юстиции. Но более всего его привлекало искусство.
Владимир Стасов разделял мнение Виссариона Белинского, что искусству нужны люди «которые, не производя ничего сами, тем не менее занимаются искусством, как делом своей жизни… изучая его сами, объясняют его другим». Он следовал своему девизу: «Быть полезным другим, коли сам не родился творцом».
В день рождения Владимира Васильевича Стасова мы делимся воспоминаниями Ильи Ефимовича Репина о первой встрече с критиком.
Знакомство их произошло в сентябре 1869 года благодаря Марку Матвеевичу Антокольскому. Стасов, к тому моменту всем известный критик, хвалил работы начинающего скульптора и захотел встретиться с его друзьями — студентами Академии художеств, в числе которых оказался и Илья Репин.
Поздоровавшись со всеми наскоро, Владимир Васильевич
сказал, указывая на Антокольского:
– Это вот кому я обязан, что сейчас стою здесь, среди вас.
Надеюсь, вы хорошо все видели и знаете его статуэтку из дерева – «Еврей, вдевающий нитку в иголку»? А? Какова вещица? Небольшая по размеру, но достаточно велика, чтобы увлечь всю новую скульптуру на настоящую, реальную дорогу.
– Дай бог, пора!
– Да это небывалая вещь!
– И я бы очень хотел видеть побольше таких начинаний. Надеюсь, вы согласны в этом со мной?
С Семирадским они заспорили с места в карьер.
Когда Владимир Васильевич сказал, что эта скульптура
Антокольского из дерева для него выше и дороже всей классической фальши – антиков, Семирадский с напускным
удивлением возразил, что он с этим никак согласиться не
может: это уже в древности у греков были рипорографы и
что Демитриас, афинский жанрист, не так уже высоко ценился у тонких меценатов античного мира.
Владимир Васильевич сразу рассердился и начал без
удержку поносить всех этих Юпитеров, Аполлонов и Юнон –
черт бы их всех побрал! – эту фальшь, эти выдумки, которых
никогда в жизни не было.
Семирадский почувствовал себя на экзамене из любимого
предмета, к которому он только что прекрасно подготовился.
– Я в первый раз слышу, – заговорил он с иронией, – что
созданиям человеческого гения, который творит из области
высшего мира – своей души, предпочитаются обыденные явления повседневной жизни. Это значит: творчеству вы предпочитаете копии с натуры – повседневной пошлости житейской?
<...>
Его (Владимира Стасова) начинал не на шутку сердить этот заносчивый диалектик, с таким неподдельным пафосом защищавший устаревшие академические святости.
– Для меня так все эти подчистки живой натуры – кастрация природы, и только. И что это! Стоять непременно надо на одной ноге, отставив этак слегка другую, – на двух не смей. И все как один, как один... Что это?!
Спор загорелся страстный. Владимир Васильевич очень
хорошо изучил искусство, знал прекрасно греков и все эстетические трактаты и золотые сечения мудрецов-теоретиков, которыми щеголял теперь перед ним Семирадский. Но он был уже всей душой на стороне новых воззрений на искусство.
И. Е. Репин. Далекое близкое
