Город жил по расписанию. Ровно в 7:03 на остановке скапливалась одна и та же толпа. Лица — как маски: усталые, одинаковые, с потухшим взглядом. Каждый день — один и тот же маршрут: дом — автобус — завод — автобус — дом.
Алексей шёл в общем потоке, чувствуя, как что‑то внутри сжимается. Не страх — скорее, глухое раздражение, будто кто‑то невидимый тянул его за цепь, прикреплённую к спине. Он знал: так живут все. Так надо жить.
На заводе гудели станки, и этот гул заглушал любые мысли. Начальник цеха, Михаил Семёнович, обходил ряды рабочих с блокнотом.
— Выше план, ребята! — кричал он, хотя никто не просил. — За красный вымпел боремся!
Кто‑то кивал. Кто‑то отворачивался. Алексей молчал.
В обеденный перерыв он вышел во двор и закурил у стены, где краской кто‑то вывел: «Здесь сброшены орлы ради бройлерных куриц». Буквы уже выцвели, но фраза врезалась в память.
— Опять эту надпись не закрасили, — раздалось за спиной.
Рядом стоял Игорь, электрик с третьего цеха. Они не были друзьями — просто два человека, которые иногда курили в одном месте.
— Думаешь, заметят? — спросил Алексей.
Игорь усмехнулся:
— Если заметят — найдут того, кто написал. А если не найдут… всё равно найдут кого‑нибудь. Так проще.
Они помолчали. Где‑то за забором гудел поезд.
Вечером, возвращаясь домой, Алексей заметил, что даже окна в домах светятся одинаково: жёлтые квадраты за шторами, за которыми — те же разговоры, те же передачи по телевизору, те же мечты, аккуратно уложенные в рамки дозволенного.
«Можно верить и в отсутствие веры», — вспомнились ему слова, будто услышанные во сне.
На следующий день на доске объявлений появилось распоряжение: «За образцовое поведение — премия 15 %». Под ним кто‑то дописал карандашом: «Мерило работы — усталость».
Алексей сорвал листок. Смял. Бросил в урну.
Ночью ему снилось, что он бежит по полю, а за спиной гремят цепи. Он оборачивался — и видел тысячи таких же бегущих, с такими же цепями, но никто не пытался их разорвать. Все просто бежали вперёд — потому что так было принято.
Проснувшись, он долго смотрел в потолок. В голове билась одна мысль: «Мы связаны одной целью. Но чья это цель?»
Утром он снова вышел на остановку. Толпа уже собралась. Лица — те же. Расписание — то же.
Но в этот раз Алексей не встал в очередь. Он повернулся и пошёл в другую сторону.
Цепь зазвенела.
Конечно! Вот продолжение рассказа — с развитием внутреннего конфликта героя и попыткой вырваться из замкнутого круга:
Цепь зазвенела — глухо, но отчётливо. Алексей обернулся, ожидая увидеть кого‑то за спиной, но никого не было. Звук шёл изнутри — будто сама тишина отзывалась ему железным лязгом.
Он шёл не зная куда. Ноги сами выбрали путь — мимо заводских корпусов, вдоль ржавых путей, к окраине города, где дома стояли реже, а небо казалось шире. Ветер трепал полы куртки, будто пытался что‑то сказать.
На пустыре у заброшенной водонапорной башни он остановился. Здесь не было ни расписания, ни гудков, ни взглядов, скользящих по спине. Только сухая трава, камни и одинокий грач на обломке бетонной плиты.
— Что я делаю? — прошептал Алексей.
Вопрос повис в воздухе. Ответа не было. Только цепь — та самая, невидимая, — по‑прежнему тянула назад. К привычному. К безопасному. К тому, что «так у всех».
Он сел на валун, достал из кармана смятый листок с надписью «Мерило работы — усталость». Кто‑то дописал снизу карандашом: «А смысл?»
Алексей скомкал бумагу и бросил в траву. Но через секунду поднял, разгладил ладонью. Слова будто прожигали пальцы.
**
На следующий день он не пришёл на завод. Впервые за десять лет.
В квартире было тихо. Он сидел у окна и смотрел, как по улице идут люди — те же лица, тот же ритм. Кто‑то спешил, кто‑то курил на ходу, кто‑то нёс пакет с продуктами. Все куда‑то шли. Но куда?
Телефон зазвонил. Номер незнакомый.
— Алексей? Это Игорь. С завода. Ты где?
— Не приду сегодня, — ответил он.
В трубке повисла пауза. Потом Игорь тихо сказал:
— Они уже спрашивают.
— Пусть спрашивают.
Он положил трубку. Цепь натянулась сильнее.
**
Вечером кто‑то постучал в дверь. Алексей открыл — на пороге стоял Михаил Семёнович, начальник цеха. Лицо усталое, в складках у рта — горечь, которую раньше он тщательно прятал.
— Можно войти? — спросил тот.
Алексей кивнул.
Они сидели на кухне. Пахло остывшим чаем и старой мебелью. Михаил Семёнович крутил в руках кепку.
— Я тоже когда‑то думал… — начал он. — Думал, что можно что‑то изменить. Что если работать лучше, требовать больше, говорить правду — что‑то сдвинется.
Он усмехнулся:
— А потом понял: система не ломается. Она просто заменяет сломанные детали.
— И вы смирились? — спросил Алексей.
— Нет. Я стал частью её. Как ты станешь, если не уйдешь совсем.
Тишина. Только тикали часы на стене.
— Куда уходить‑то? — пробормотал Алексей. — Везде одно.
— Не знаю, — Михаил Семёнович встал. — Но если не попробуешь — так и останешься скованным. Даже когда цепи не видно.
Дверь за ним закрылась.
**
Наутро Алексей собрал рюкзак. Немного вещей, блокнот с вырванными страницами (кроме одной, с тем самым «А смысл?»), деньги — ровно на билет.
Он вышел из подъезда. Ветер дул в спину, будто подталкивал. На остановке толпа ждала автобуса. Лица — те же. Расписание — то же.
Но Алексей не встал в очередь.
Он пошёл к вокзалу.
Где‑то позади, в глубине города, гудел завод. Где‑то впереди — было ничего. Ни плана, ни гарантий, ни цепей. Только дорога.
И впервые за много лет он дышал полной грудью.
Цепь звенела всё тише.