Несколько лет назад дело Михаила Цивина и Натальи Дрожжиной, обвиняемых в хищении наследства актёра Алексея Баталова, шокировало общественность и стало главной темой СМИ. Хотя следствие отчиталось о результатах, а суд вынес приговор, за кулисами громкого процесса остались нераскрытые детали, продолжающие ставить в тупик профессиональных юристов.
За фасадом медийного шоу, где участники были заранее поделены на "злодеев" и "жертв", затерялась суть уголовного дела. Если отбросить эмоциональный налёт и взглянуть на сухие факты - хронологию событий и поведение фигурантов, - история обретает совершенно иные очертания. Вместо банальной поучительной истории вырисовывается запутанный правовой триллер с неочевидными мотивами и вопросами, на которые официальная версия так и не дала ответов.
В мае 2023 года завершилось расследование громкого дела, связанного с хищением крупной суммы у семьи известного актёра. Правоохранительные органы установили, что Михаил Цивин и Наталья Дрожжина злоупотребили доверием Гитаны Леонтенко - вдовы артиста - и её дочери Марии Баталовой. Воспользовавшись близким контактом, злоумышленники вывели со счетов потерпевших более двадцати миллионов рублей, переведя деньги на подконтрольные им реквизиты.
Центральную роль в преступной схеме сыграл нотариус Дмитрий Бублий, находившийся в давних приятельских отношениях с парой. Он занимался оформлением договоров пожизненного содержания с иждивением, которые позднее были признаны недействительными. С помощью этих документов Цивин и Дрожжина получили в своё распоряжение ценную недвижимость: долю Марии Баталовой в престижном доме на улице Серафимовича, квартиру в 1‑м Самотёчном переулке, а также одно нежилое помещение.
В процессе следствия выяснилось, что при заверении подписей нотариус грубо нарушил профессиональные нормы и процедурные требования.
Суд вынес жёсткие приговоры участникам аферы. Михаил Цивин был отправлен в колонию общего режима на пять лет, тогда как Наталья Дрожжина получила четыре года условно. На протяжении всего разбирательства супруги настаивали на своей невиновности, заявляя, что стали жертвами недоразумения и не имели злого умысла. В отличие от них, Дмитрий Бублий полностью признал вину: он подтвердил, что именно его неправомерные действия позволили третьим лицам завладеть имуществом Леонтенко и Баталовой. В итоге нотариус также оказался в местах лишения свободы - ему назначили наказание в виде четырёх с половиной лет заключения.
В этом деле фигура нотариуса Дмитрия Бублия приобрела символическое значение. Общественное мнение закрепило за ним образ типичного коррумпированного юриста, бездумно разрушившего профессиональную репутацию ради материальной выгоды. Однако, как выяснилось из недавних комментариев адвоката Анатолия Клейменова, ряд существенных деталей дела так и не получил должного освещения - ни в суде, ни в средствах массовой информации.
Особого внимания заслуживает манера поведения Гитаны Леонтенко, вдовы Алексея Баталова, в ходе судебных разбирательств. Её показания демонстрировали явную избирательность: одни события она описывала с поразительной детализацией, тогда как другие, критически важные эпизоды, словно выпадали из её памяти.
Особенно примечательно, что всякий раз, когда речь заходила о ключевых документах и подписях, определявших судьбу имущества, свидетельница ссылалась на забывчивость.
Подобная фрагментарность воспоминаний сыграла на руку стороне обвинения, позволив сформировать образ потерпевших как людей, полностью утративших ориентацию в ситуации и не понимающих последствий своих действий. Однако совокупность имеющихся фактов скорее свидетельствует об обратном - о взвешенном и расчётливом подходе к решению имущественных вопросов, нежели о беспорядочности суждений и поступков.
Наибольшую сложность для официальной версии представлял эпизод, связанный с завещаниями, который намеренно старались не афишировать. Суть в том, что Гитана Леонтенко предъявила нотариусу завещание Алексея Баталова 1978 года, согласно которому всё имущество артиста отходило исключительно ей, оставляя интересы дочери‑инвалида Марии в стороне. При этом Леонтенко заведомо знала, что документ утратил юридическую силу: в 2000 году актёр составил новое, окончательное завещание, кардинально изменившее порядок наследования.
В этом документе Баталов чётко определил, что всё имущество должно перейти к Марии, а также заранее урегулировал потенциальные семейные конфликты, договорившись со старшей дочерью Надеждой об отказе от оспаривания данного решения.
Вряд ли Гитана Аркадьевна могла не знать о существовании более позднего завещания, поэтому её попытка предъявить устаревший документ при одновременном умолчании о действующем варианте едва ли была случайной ошибкой - скорее это свидетельствует о взвешенном и осознанном расчёте. До сих пор остаётся неясным, почему суд не провёл отдельную правовую оценку данного эпизода и не вынес частного определения в связи с возможным введением в заблуждение, - этот вопрос продолжает порождать дискуссии в профессиональном сообществе.
Адвокат Вячеслав Макаров, представлявший интересы Михаила Цивина в суде, категорически отвергает обоснованность вынесенного приговора. Он характеризует вердикт не просто как чрезмерно суровый, но и как лишённый логики, подчёркивая, что супружеская пара оказалась под уголовным преследованием не вследствие преступных намерений, а из‑за глубокой вовлечённости в дела семьи Баталовых.
Макаров обращает внимание на особые доверительные отношения, которые связывали Алексея Баталова и Михаила Цивина. Актёр, осознавая слабую финансовую грамотность своей супруги Гитаны Аркадьевны, намеренно полагался на Цивина как на надёжного помощника, способного уберечь семью от посягательств мошенников и корыстных родственников.
В течение многих лет Цивин и Дрожжина фактически выполняли роль управленцев семейного хозяйства: организовывали мероприятия с поклонниками, вели учёт гонораров, решали бытовые вопросы и брали на себя бремя финансового сопровождения семьи.
По версии адвоката, истинная подоплёка уголовного дела кроется не в действиях его подзащитных, а в появлении новых заинтересованных лиц в окружении вдовы в период пандемии. Эти люди, стремясь заполучить существенную долю наследства, увидели в Цивине и Дрожжиной серьёзных конкурентов. Именно с целью их устранения было инициировано резонансное уголовное преследование. В этой ситуации, как полагает Макаров, госорганы невольно превратились в инструмент реализации чужих корыстных интересов - тех, кто оперативно подал жалобы и сумел представить вдову в образе пострадавшей стороны.
Особую роль в этом деле сыграла медийная составляющая. Адвокат потерпевших Татьяна Киреенко целенаправленно формировала негативный образ подсудимых через федеральные СМИ: в телеэфирах она демонстрировала престижные столичные новостройки и заявляла о десятках квартир, якобы принадлежащих Цивину и Дрожжиной.
Таким образом создавался эффектный образ беспринципных магнатов, наживающихся на уязвимых людях и лишающих их законного наследства.
Однако проверка следственных органов выявила существенное расхождение между медийным образом и реальностью: вместо предполагаемой "империи" недвижимости у супругов оказалось всего два объекта. Несмотря на явное преувеличение, запущенная информационная кампания достигла своей цели - общественное мнение сформировалось задолго до судебного решения. Массовая неприязнь, взращённая продуманной медийной стратегией, задала общий тон процессу, превратив юридическое разбирательство в публичное шоу, где сконструированный медиаобраз оказался весомее фактических обстоятельств дела.
Что в итоге? Подобные ситуации встречаются нередко: судебные разбирательства, в которых замешаны известные фамилии и крупные суммы, зачастую сопровождаются интенсивными информационными кампаниями. Пример недавнего скандала с участием Ларисы Долиной наглядно демонстрирует, насколько чувствительна правовая система к медийному давлению - общественное мнение нередко формируется задолго до вынесения судебного решения.
В деле семьи Баталовых статус народного артиста невольно стал своеобразным защитным барьером, за которым оказались скрыты действия, в иных обстоятельствах вызвавшие бы куда больше сомнений. Хотя суд официально признал вину подсудимых, сама ситуация выглядит неоднозначной: с одной стороны - противоречия в документах и нестыковки в свидетельских показаниях, с другой - реальные тюремные сроки за действия, которые на протяжении многих лет воспринимались как помощь и забота.
В результате процесс оставляет тягостное ощущение незавершённости: возникает стойкое впечатление, что за решёткой оказались не столько злонамеренные преступники, сколько люди, ставшие помехой для новых претендентов на многомиллионное наследство.
Друзья, а что вы думаете об этом громком деле?