За окном старой московской квартиры барабанил ленивый дождь, создавая идеальный аккомпанемент для нравоучений. Серафима Игоревна, поправив на плечах пуховую шаль, строго посмотрела на внучку сквозь толстые линзы очков. На столе остывал чай, но атмосфера в гостиной разогревалась.
– Что ни говори, Леночка, а мы живём в эпоху упадка, – бабушка картинно вздохнула, отставив в сторону фарфоровую чашку. – Раньше отношения между мужчиной и женщиной были искусством! А сейчас что? Танцы-шманцы. Свайп влево, свайп вправо. Вечером встретились, утром разбежались – и вся любовь. Где, спрашивается, полёт души? Где трепет узнавания? В годы моей юности всё было куда фундаментальней. Мы строили храмы чувств, а вы лепите песочные куличи.
Внучка, привыкшая к подобным лекциям, лишь равнодушно вздохнула, подливая в чашку кипяток:
– Ну, расскажи, как это у вас было...
– Вот, например, как мы с Альбертом подружились… Или с Альфредом? – Серафима Игоревна закатила глаза, словно пыталась разглядеть имя в потолочной лепнине. – За давностью лет детали забылись, но образ его стоит перед глазами как живой. Статный, с благородной сединой на висках, хотя ведь был ещё совсем молодой.
– И вы сразу начали встречаться?
– Побойся бога, милая! – бабушка даже всплеснула руками. – Какое там «сразу»? Первое время мы исключительно присматривались. Это был этап визуальной оценки духовного потенциала. Сама понимаешь, без этого в приличном обществе никуда. Нельзя же пускать человека в душу, не убедившись, что он вытер ноги.
– Ну а потом?
– Потом, разумеется, последовало знакомство. Строго по этикету, инициатива исходила от юноши, но с моего молчаливого одобрения. Мы начали осторожно прощупывать почву общих интересов. Это был тонкий, интеллектуальный танец.
– И что выяснилось?
– О, это было поразительно! Оказалось, наши вкусы совпадают практически во всём, но с пикантными различиями, дающими пищу для дискуссий. Мы говорили о высоком! Он, как натура страстная, отдавал предпочтение монументальности Вагнера и философии Ницше. Я же, как натура более утончённая, отстаивала лиризм Чайковского и гуманизм Достоевского. Мы спорили, цитировали классиков, искали истину...
Леночка слушала с неподдельным интересом. Картина вырисовывалась действительно красивая: долгие прогулки по бульварам, томительные беседы в библиотеках…
– А дальше, бабуль?
– Со временем открылись и более земные пристрастия моего кавалера, – голос Серафимы Игоревны стал мечтательным. – Выяснилось, что он страстный охотник на боровую дичь и знает толк в спиннинговой рыбалке на перекатах. Он с таким жаром описывал повадки тетерева, что я заслушивалась! В ответ он с глубочайшим уважением отнёсся к моему увлечению вышиванием болгарским крестиком. Дружба крепла, перерастая в нечто большее, плавно переходя с ментального уровня на астральный...
– Звучит как роман века! – восхитилась внучка. – И когда же ты... ну, стала допускать его к себе ближе?
Бабушка строго поджала губы, но в глазах заплясали озорные огоньки:
– Только тогда, когда поняла, что наши чувства больше не вмещаются в узкие рамки светской беседы. Когда стало ясно, что мы – две половинки одного целого, и сопротивляться этому притяжению бесполезно.
– Это сколько же вы были знакомы к тому моменту? Полгода? Год?
– Достаточно долго, чтобы узнать человека целиком! – торжественно произнесла Серафима Игоревна, откусывая сушку. – Считай, почти полдороги в тамбуре плацкартного вагона от Москвы до Ярославля проехали. А это, по тем временам, с учётом всех остановок и проверки билетов, никак не меньше двух часов сорока минут! И поверь мне, внучка, в прокуренном тамбуре время течёт иначе – там за час проживаешь целую жизнь. Особенно если у твоего кавалера есть фляжка с «Рижским бальзамом».