Путешествие окончилось не падением, а тишиной. Словно вьюга, выдохшись, осторожно опустила их на землю. Сенька открыл глаза. Под ногами был не снег, а гладкий, чёрный, отполированный до зеркального блеска пол, в котором тускло отражался он сам — маленький и растерянный.
Они находились в Храме. Стены уходили ввысь, теряясь в сумраке где-то далеко наверху. Они были сложены не из камня, а из тысяч, миллионов сверкающих граней. Каждая грань — это был отблеск, снимок, миг. Сенька присмотрелся к ближайшей стене и отшатнулся. В грани, холодной и прозрачной, как лёд, застыло лицо плачущей женщины. В другой — пустой стол с недоеденным праздничным ужином. В третьей — разорванное письмо. Это были не картины. Это были воспоминания. Вырванные, законсервированные и вмурованные в стену, как трофеи. От них веяло таким безысходным холодом, что Сенька похолодел внутри.
— Добро пожаловать в мою сокровищницу, Арсений, — голос Похитителя прозвучал прямо над ухом, заставив Сеньку вздрогнуть. — Здесь покоятся все боли, все сожаления, все разбитые надежды людей. Величественно, не правда ли?
— Это... ужасно, — прошептал Сенька. Его собственное дыхание превращалось в лёгкий иней.
— Ужасно? — Похититель подошёл к одной из граней, касаясь её почти с нежностью. — Это — честно. Это правда жизни. Люди носят эти осколки в себе, режутся об них каждый день и всё равно цепляются за них, как за самое дорогое. Они — настоящие. А вот те ненастоящие...
Он взмахнул рукой, и где-то в глубине зала вспыхнул слабый, дрожащий свет. Сенька увидел другую стену. Вернее, её зачаток. Она была крошечной, жалкой, сложенной из горстки тусклых, едва светящихся камешков. Но от них исходило слабое, тёплое сияние. Сияние улыбки, смеха, объятий.
— Они гонятся за этими искорками, теряют их, забывают. Они не умеют хранить свет. Он утекает у них сквозь пальцы, как вода. Я же... я построю из него истинный храм. Стены, что будут гореть изнутри теплом, которого я лишён. И для этого, Арсений, мне нужна твоя чистая душа.
Он повернулся к мальчику.
— Только чистое сердце может прикоснуться к светлому воспоминанию, не осквернив его. Только твоими руками я смогу изъять их и перенести сюда. Люди всё равно их не ценят. Они погрязли в своих ссорах, в обидах, в этой... — он презрительно махнул рукой в сторону стены из слёз, — ...в этой грязи. Мы дадим их воспоминаниям вечный дом. Мы станем хранителями истинного счастья.
Сенька слушал, и страх внутри него медленно превращался в нечто иное — в жгучую, ясную уверенность. Он смотрел на тёплую стенку, такую маленькую и беззащитную, и думал о маминой улыбке, когда она читала ему сказку, о папиных сильных руках, качавших его на качелях, о дедушкином смехе. Он думал о вере в глазах деда.
— Нет, — сказал он тихо, но так, что слово прозвучало на весь зал.
— Что? — Похититель замер.
— Я не буду вам помогать. Вы не хранитель. Вы — вор. И вы не понимаете самого главного. Ценность воспоминания — не в том, чтобы положить его на полку и любоваться. Оно ценно, потому что живое. Потому что оно внутри. Потому что из него вырастают новые улыбки. Вы хотите построить музей из живых цветов, но они здесь увянут.
Глаза Похитителя вспыхнули холодным, яростным светом. Вся мягкость исчезла.
— Очень жаль. Я думал, ты умнее. Я полагал ты примешь свою новую роль по-хорошему. Но, видимо, тебе, как и всем, нужна темнота, чтобы оценить свет.
Он щёлкнул пальцами, и Арсений очутился в маленькой комнате без окон, была лишь дверь сквозь щели которой сочился тусклый свет.
— Подумай, Арсений, — донёсся до него голос Похитителя, уже из ниоткуда. — Когда одиночество станет невыносимым, ты вспомнишь моё предложение.
Сенька остался один в совершенной тишине. Он сел на холодный пол, обхватил колени руками и замер. Страх снова подступал, грозя затопить его. Он закрыл глаза и стал изо всех сил вспоминать дедушкино лицо в дверном проёме. «Ты справишься, родной».
И тогда в тишине послышался лёгкий шорох. На единственном выступе в стене, которого секунду назад не было, мягко приземлился совёнок Хронос.
— Уху, — тихо сказал Хронос, словно вздохнул. — Он всегда такой. Сначала уговоры. Потом — темница. Чтоб ему мышь поперёк горла встала.
— Ты... зачем прилетел? — спросил Сенька, не доверяя.
— Я прилетел, потому что ты сказал «нет». И потому что ты был прав. Музей из живых цветов... — Совёнок покачал головой. — Он строит его уже много-много зим. И с каждым украденным болезненным воспоминанием его храм становится больше, а он сам — холоднее и голоднее. Он думает, что светлые воспоминания утолят его голод. Но он ошибается.
Хронос спрыгнул с уступа и подошёл ближе.
— Мой план — в том, чтобы исцелить его. А для этого нужен был кто-то вроде тебя. Чистый. Умеющий радоваться сейчас.
— Но как? Он же не слушает!
— Он и меня не слушает уже века, — в голосе совёнка прозвучала усталая мудрость. — Он ищет счастье в прошлом. В том, что было. Но настоящее счастье... оно как дыхание. Оно только в настоящем моменте. Его нельзя украсть и положить на полку. Его можно только почувствовать. И ему нужно это показать.
Сенька смотрел на совёнка, и до него начинало доходить.
— Ты... ты нарочно такой смешной? Чтобы он не догадался?
— Чтобы никто не догадался, — поправил Хронос, и в его глазах мелькнул жёлтый огонёк. — Я страж воспоминаний и хранитель времени. Я долгое время не даю ему забрать человеческие радостные воспоминания. Но мне стало сложно сдерживать его в последнее время, его голод только растёт. Ты должен показать ему, что счастливые воспоминания не воруют. Их создают. Своими руками. Прямо здесь и сейчас. Ты поможешь мне?
Сенька вздохнул. В груди у него, рядом со страхом, уже горел тот самый тёплый огонёк — от дедушкиного взгляда, от понимания, что он не один, от странной ответственности за этого безумного, голодного старика.
— Да, — твёрдо сказал он.
Хронос тихо, очень тихо уху-ухнул. На этот раз это звучало как начало самой важной в мире тайны.