Введение: когда власть оказывается исключением, а не правилом
Прямо сейчас, читая эти строки, вы живёте в исторической аномалии. Вас окружают законы, полиция, налоги, министерства и границы — весь этот сложный аппарат, который мы называем государством. Кажется, что так было всегда. Но это иллюзия недавности.
Представьте временную шкалу: растяните триста тысяч лет существования Homo sapiens на линию длиной в сто метров. Государства — эти централизованные структуры с монополией на насилие, налогообложением и письменными законами — занимают на этой шкале последние полтора метра. Более 95% нашей истории человечество прекрасно обходилось без них. Первые государства появились всего пять тысяч лет назад в долинах Месопотамии и Египта, когда наши предки научились выращивать пшеницу, подсчитывать урожай и записывать долги на глиняных табличках.
Сегодня государства контролируют колоссальные ресурсы: от 17% до 57% ВВП развитых стран проходит через их руки. Они содержат более двадцати миллионов военнослужащих и управляют жизнью одиннадцати с половиной миллионов заключённых. Эта машина настолько впечатляет своим размахом, что трудно представить мир без неё.
А что если представить? Что если бы люди так и не создали государства — или что если бы все они исчезли прямо сейчас, в эту самую секунду? Не была бы жизнь «мерзкой, грубой и короткой», как пугал Томас Гоббс? Или, может быть, мы недооцениваем способность человека к самоорганизации?
В этой статье мы совершим двойное путешествие. Сначала заглянем в альтернативную историю — мир, где Homo sapiens так и не перешёл от равенства охотников-собирателей к иерархиям земледельческих цивилизаций. Затем проживём сценарий покруче любого фильма-катастрофы: что произойдёт, если все государства планеты исчезнут немедленно, не оставив после себя ничего, кроме растерянных граждан и бесхозных учреждений.
Готовы узнать, насколько хрупка — или, напротив, устойчива — наша социальная организация?
Научные основы: почему возникают иерархии (и можно ли без них)
Наследие приматов: от шимпанзе к человеку
Чтобы понять, могли ли мы обойтись без государств, нужно начать с того, откуда вообще берётся иерархия. И здесь у нас есть удивительная естественная лаборатория — наши ближайшие родственники, приматы.
Существует два вида шимпанзе, и они демонстрируют поразительно разные подходы к социальной организации. Обыкновенные шимпанзе (Pan troglodytes) — те самые, которых изучала легендарная Джейн Гудолл в лесах Гомбе — организуют жёсткие иерархии с доминирующими альфа-самцами. Эти группы ведут настоящие войны с соседями, длящиеся годами. Доминантные самцы убивают детёнышей соперников. Насилие и подчинение — норма их жизни.
А теперь переплывём реку Конго и встретим их родственников — бонобо (Pan paniscus). Эти приматы живут в матриархальных группах, где конфликты разрешаются не дракой, а сексом — буквально. Агрессия подавляется социальной игрой и кооперацией. В 2023 году учёные впервые зафиксировали в заповеднике Коколопори нечто ранее считавшееся невозможным: разные группы бонобо сотрудничали друг с другом. У шимпанзе такое немыслимо — чужаки означают войну.
Нейробиологи обнаружили различия в мозге этих видов: у бонобо относительно больше миндалевидное тело и гипоталамус — области, связанные с эмпатией и социальной игрой. А человек? Мы унаследовали элементы обеих моделей. В нас сидит и шимпанзе-деспот, и бонобо-кооператор. Вопрос не в том, можем ли мы жить без иерархий — вопрос в том, какие условия активируют ту или иную сторону нашей природы.
Правила сотрудничества: когда помогать выгодно
В 2006 году математический биолог Мартин Новак опубликовал в журнале Science работу, которую процитировали более пяти с половиной тысяч раз. Он выделил пять механизмов эволюции кооперации — и у каждого есть простое правило, определяющее, когда сотрудничество работает.
Родственный отбор: помогай тем, кто разделяет твои гены. Математика проста — правило Гамильтона гласит: r·b > c, где r — степень родства, b — выгода получателя, c — твои затраты. Вот почему родители готовы жертвовать собой ради детей (r = 0.5), но не станут рисковать жизнью ради дальнего троюродного брата (r ≈ 0.03).
Прямая взаимность: «ты мне — я тебе» работает, если мы встретимся снова. Формула: вероятность повторной встречи должна превышать отношение затрат к выгоде (c/b). В маленьких сообществах, где все друг друга знают, это работает идеально.
Непрямая взаимность — это про репутацию. Я помогаю тебе, потому что другие видят и запоминают. Когда мне понадобится помощь, ко мне отнесутся так же. Но это работает только если информация циркулирует достаточно быстро.
В 1980-х годах политолог Роберт Аксельрод устроил компьютерный турнир по итерированной дилемме заключённого — классической задаче теории игр о конфликте личных интересов и общего блага. Соревновались сложнейшие алгоритмы, написанные профессорами экономики и математики. И знаете, кто победил? Простейшая стратегия из четырёх строк кода: «Око за око» (Tit-for-Tat). Начинай с кооперации. Если партнёр обманывает — накажи его в следующий раз. Если возвращается к кооперации — прости. Не будь слишком хитрым.
Эта стратегия содержит глубокую истину: сотрудничество не требует сложных институтов или государственного принуждения. Оно может возникать спонтанно, если правила взаимодействия повторяются достаточно часто.
Число Данбара: есть ли предел нашей социальности?
В 1992 году британский антрополог Робин Данбар выдвинул гипотезу, которая стала одной из самых известных в социальных науках. Изучая приматов, он заметил закономерность: чем больше у вида неокортекс (эволюционно новая часть мозга), тем больше размер его социальных групп. Экстраполируя эту зависимость на человека, он получил число: около 150 человек — это когнитивный предел стабильных социальных связей, которые может поддерживать один человек.
Эмпирические подтверждения множились как грибы после дождя. Средний размер неолитической английской деревни — 160 человек. Подразделения римской армии — примерно 150 легионеров. Среднее число активных контактов в Instagram — угадайте? — около 150.
Но в 2021 году группа учёных переанализировала данные Данбара более строгими статистическими методами. Результат оказался неожиданным: оценки упали до 69-109 человек, а филогенетический анализ и вовсе дал диапазон от 4 до 520 человек — настолько широкий, что авторы пришли к выводу: «определение какого-либо конкретного числа бесполезно».
Что это значит для нашего вопроса? Есть масштабная проблема: даже если точное число неясно, очевидно, что наш мозг эволюционировал для жизни в относительно небольших группах — сотни людей, максимум тысяча-две. Не миллионы. Не миллиарды. Государства современного типа управляют десятками и сотнями миллионов людей — масштаб, к которому мы биологически не адаптированы.
Охотники-собиратели решали эту проблему просто: они жили группами по 15-50 человек. Если группа становилась слишком большой, она расщеплялась. Конфликт с соседями? Можно просто уйти — земли вокруг предостаточно. Но с появлением земледелия уйти стало невозможно: поля не перенесёшь. Население росло, и возникла проблема координации больших групп людей, которые друг друга не знают.
Государство можно рассматривать как один из способов решения этой проблемы масштаба. Но единственный ли?
Сценарий А: если бы мы остались охотниками-собирателями
Как на самом деле жили без государств
Популярный образ первобытного человека — это грязный дикарь, постоянно воюющий с соседями за кусок мяса, живущий «мерзкой, грубой и короткой» жизнью, как описывал Томас Гоббс. Этот образ настолько укоренился, что государство кажется спасением от хаоса.
Но реальность охотников-собирателей куда интереснее. Возьмём Kung San из пустыни Калахари — одно из наиболее изученных обществ такого типа. Они живут группами по 15-50 человек. Решения принимаются консенсусом: все взрослые собираются и обсуждают, куда идти, где ставить лагерь. Нет вождя, который отдаёт приказы. Есть ситуативные лидеры — один может быть лучшим следопытом, другой — умелым дипломатом в спорах. Но их «власть» длится ровно столько, сколько длится конкретная ситуация.
У них есть любопытный социальный механизм: «оскорбление мяса». Когда охотник приносит добычу, его обязанность — самоуничижаться. «Это жалкая тушка», — говорит он, показывая крупного орикса. А остальные с энтузиазмом поддерживают: «Да, совсем тощий! Едва стоило тащить!» Это не просто ритуал — это активный механизм предотвращения иерархии. Успешный охотник не должен зазнаваться. Как выразился антрополог Ричард Ли, изучавший Kung: «Мы все вожди — каждый сам себе вождь».
Hadza в Танзании, Mbuti в лесах Конго, аче в Парагвае — все эти общества демонстрируют схожий паттерн. Кристофер Бём в книге «Иерархия в лесу» (1999) назвал это «обратной иерархией доминирования»: не отсутствие иерархии, а её особый тип, где группа коллективно доминирует над потенциальными альфа-самцами. Если кто-то пытается возвыситься, его ждут насмешки, остракизм, а в крайних случаях — изгнание или даже убийство.
Французский антрополог Пьер Кластр в 1974 году радикализировал этот тезис в книге «Общество против государства»: примитивные общества — не «до-государственные», а «анти-государственные». Они сознательно, активно предотвращают появление власти. Вождь у них обязан говорить, но его речи не имеют силы приказа. Он обязан быть щедрым — отдавать больше, чем получает. Его роль — служить, а не господствовать.
А как же войны и насилие?
Стоп, скажете вы. А как же знаменитая статистика — что в первобытных обществах 15-25% смертей были насильственными, и только государство «пацифицировало» человечество? Эту цифру любят цитировать, от археолога Лоуренса Кили до психолога Стивена Пинкера.
Здесь начинается один из самых ожесточённых научных споров последних десятилетий. Антропологи Брайан Фергюсон, Дуглас Фрай и другие критики указывают на фундаментальную проблему: многие «первобытные» общества в этих данных уже контактировали с государствами. Это создаёт то, что называют «эффектом племенной зоны» — насилие возрастает именно на границе с государствами, из-за давления, работорговли, эпидемий.
Исследование 2016 года, анализировавшее археологические данные по палеолиту, дало оценку в ~2% убийств — на порядок меньше. Анасази на юго-западе современных США жили 500 лет (с 700 по 1200 год) вообще без следов войны. Насилие появилось после климатического кризиса около 1250 года, когда ресурсы стали дефицитными.
Компромиссная позиция такова: простые кочевые охотники-собиратели были относительно миролюбивы. Насилие резко возрастало с оседлостью, когда появлялось что защищать (поля, запасы), и накапливаемое богатство создавало неравенство.
Альтернативная история: мир вечных охотников
Представьте теперь альтернативную временную линию. В 8000 году до нашей эры, когда в нашем мире в Плодородном полумесяце начинается неолитическая революция, люди... не изобретают земледелие. Или изобретают, но оно не приживается. Климат остаётся стабильным, дичи достаточно, и никто не видит смысла привязываться к одному месту и день за днём пропалывать грядки.
Технологический прогресс был бы медленнее — это факт. Без оседлости не появляются крупные поселения, где могли бы специализироваться ремесленники. Без излишков еды не кормятся писцы, жрецы, изобретатели. Но «медленнее» не значит «никак». Аборигены Австралии за 60 000 лет выработали сложнейшие системы родства, карты песен (song lines), охватывающие тысячи километров, технологии огневого земледелия (fire-stick farming). Они сознательно не перешли к интенсивному сельскому хозяйству, хотя знали о нём.
Население оставалось бы на порядки меньше. Охотники-собиратели поддерживают плотность около 0,01-0,1 человека на квадратный километр. Земледельцы — 1-10 человек. Индустриальные общества — 100-1000. Землю населяли бы не восемь миллиардов, а несколько сотен миллионов людей, рассредоточенных в малых группах.
Экология планеты была бы совершенно иной. Антропогенное вымирание мегафауны — мамонтов, гигантских ленивцев, пещерных медведей — всё равно произошло бы (оно случилось до земледелия), но без сельского хозяйства не было бы массовой вырубки лесов, опустынивания, эрозии почв. Земля оставалась бы куда более «дикой».
Культура и искусство? Наскальная живопись в пещере Шове, созданная 30 000 лет назад, по художественной силе не уступает работам Возрождения. Сложные мифологии, музыка, танец — всё это существовало задолго до государств. Не было бы Парфенона и египетских пирамид — монументов, требующих мобилизации тысяч рабочих. Но была бы богатая устная культура, ритуалы, искусство тела.
Организация общества: десятки тысяч малых групп по 20-50 человек, связанных сетями родства, торговли, церемониальных обменов. Периодические «большие собрания» (как корробори у австралийских аборигенов), где сотни людей собираются для обмена, заключения браков, разрешения конфликтов. Власть — ситуативная и распределённая. Знание — коллективное и устное.
Звучит ли это как утопия? Или как застой? Истина, как обычно, где-то между. Это был бы мир с меньшими технологическими возможностями, но, вероятно, и с меньшим насилием. Мир меньшего масштаба, но большей автономии. Мир без письменности, но богатой устной традиции. Другой мир — не обязательно лучше или хуже.
Сценарий Б: если государства исчезнут прямо сейчас
Т+0: первые минуты хаоса
Представьте: вы сидите за компьютером в офисе какого-нибудь министерства. На экране — бюджетная таблица, телефон рядом, кофе остывает. И вдруг — щелчок. Государство исчезает. Не постепенно, не через революцию. Просто перестаёт существовать как концепция.
В первые секунды ничего не меняется физически. Здания на месте, люди на месте, компьютеры работают. Но нет больше министерства. Нет должности. Нет зарплаты, которая придёт в конце месяца. Вы всё ещё знаете, как делать свою работу, но вопрос — зачем? Кто вас обязывает? Кто заплатит?
Умножьте это на десятки миллионов государственных служащих по всему миру. Полиция, армия, судьи, учителя, врачи в государственных больницах — все они одновременно теряют институциональную принадлежность. Некоторые продолжат работать по инерции. Многие разойдутся по домам. Кто-то попытается захватить контроль.
Первые часы: где проблемы острее всего
Тюрьмы — это первый и самый очевидный кризис. В мире 11,5 миллионов заключённых. Без государства нет тюремной администрации. Охранники не получат зарплату. Кто-то из них уйдёт, кто-то останется по совести или страху, но система рухнет. Тюрьмы либо превратятся в самоуправляемые крепости (вспомните бразильские «Comandos»), либо опустеют — но выпущенные заключённые куда-то пойдут.
Ядерное оружие — кошмар любого стратега. На планете около 12 500 ядерных боеголовок. Их контроль требует непрерывной цепи команд, от президента до офицеров на базах. Если цепь команд обрывается, что происходит? Протоколы предусматривают автоматическую блокировку пусков без подтверждения, но арсеналы остаются. Военачальники на местах превращаются в ядерных феодалов. Локальные командиры де-факто получают контроль над оружием массового поражения.
Электричество и вода. Здесь ситуация менее драматична, чем кажется. Электростанции, водозаборы, очистные сооружения технически управляются частными компаниями или местными службами. Они продолжат работать — пока есть топливо, запчасти, зарплаты. Проблема в координации сетей: национальные энергосистемы требуют синхронизации. Без центрального диспетчера возможны каскадные отключения, особенно в первые недели.
Финансовая система. Центробанки исчезают. Национальные валюты теряют обеспечение. Что происходит с долларами, евро, юанями в вашем кармане? Юридически они остаются бумагой с печатями несуществующих государств. Но деньги — это доверие. Если люди продолжают верить, что доллар можно обменять на хлеб, он останется средством обмена. Исторический пример: в Сомали после краха государства (1991) сомалийский шиллинг продолжал циркулировать 15+ лет, хотя не было правительства для его эмиссии.
Банки — частные структуры. Депозиты физически на серверах. Право собственности признаётся, пока общество признаёт это право. Вероятный сценарий: банки быстро переходят на криптовалюты или товарные эквиваленты (золото, серебро), которые не требуют государственного обеспечения.
Первые дни: заполнение вакуума власти
Природа не терпит пустоты. Политическая природа — тоже.
Корпорации — первые кандидаты на замещение государства. Apple с капитализацией 2,2-3,5 триллионов долларов богаче 96% стран мира. У Amazon — логистическая сеть, охватывающая планету. У Google — данные о миллиардах людей. Исторический прецедент: Ост-Индская компания 274 года (1600-1874) de facto была государством, управляя пятой частью планеты с собственной армией, флотом, валютой, судами.
Современные корпорации уже имеют частную безопасность. В мире частных охранников в два раза больше, чем полицейских (в США — соотношение 2:1). Индустрия частных военных компаний — 186-274 миллиарда долларов, прогноз к 2035 году — около 450 миллиардов. G4S — 800 000+ сотрудников в 90 странах. Это уже квази-армия.
Что мешает корпорации превратиться в территориальную власть? По сути, ничего, кроме конкуренции с другими корпорациями. Возникает полицентрический порядок — множество центров силы, взаимодействующих через договоры, а где договоры не работают — через конфликты.
Организованная преступность не менее эффективна. Мексиканские картели контролируют территории размером с европейские страны, собирают «налоги» (вымогательство), предоставляют «безопасность», даже строят дороги и школы. Итальянская 'Ndrangheta имеет оборот ~44-66 миллиардов евро — больше ВВП Эстонии. Якудза в Японии исторически выполняла квази-государственные функции: ликвидация последствий стихийных бедствий, поддержка малого бизнеса (на своих условиях).
Религиозные организации получают огромное влияние. Католическая церковь, исламские общины, буддистские монастыри — у них есть иерархия, дисциплина, легитимность в глазах верующих. В средневековой Европе церковь часто была стабильнее светских властей. В Ливане после гражданской войны Хезболла де-факто управляет целыми регионами: больницы, школы, суды.
Местные сообщества там, где есть социальный капитал. Швейцарские кантоны, американские малые города, русские дачные кооперативы — могут самоорганизоваться быстро. Создать народное ополчение, распределить обязанности, восстановить порядок на своей территории.
Недели спустя: новые правила игры
Через месяц-два пыль оседает. Формируется мозаика из сотен и тысяч центров власти разного масштаба.
Крупные города распадаются на районы. Нью-Йорк превращается в конфедерацию районов: Манхэттен под контролем финансовых корпораций, Бруклин — мозаика этнических общин и местных банд, Бронкс — независимые микрорайоны с баррикадами. Транспорт между ними — через договорённости, платежи, иногда вооружённые эскорты.
Торговые пути восстанавливаются быстро — торговля древнее государств. Возрождается lex mercatoria (торговое право) — система обычаев, которая веками регулировала международную торговлю без единого государства. Споры решаются частным арбитражем. Исполнение контрактов обеспечивается репутацией: обманщика просто исключат из сети.
Международный коммерческий арбитраж уже существует и работает эффективно: в 2024 году Международная торговая палата рассмотрела дела на сумму 354 миллиарда долларов, медианный срок решения — 16-26 месяцев (быстрее государственных судов). Без государств объём арбитража только вырастет.
Приграничные зоны между различными центрами власти становятся либо зонами свободной торговли (нейтральная территория выгодна обеим сторонам), либо зонами конфликта. Вспомните средневековую Европу: формально единая христианская цивилизация, фактически — мозаика из сотен княжеств, городов-государств, епископств, постоянно конфликтующих и заключающих союзы.
Годы спустя: институты без государства
Через пять-десять лет формируется новое равновесие. Назовём его полицентрическим порядком — термин лауреата Нобелевской премии Элинор Остром.
Управление общими ресурсами (леса, рыболовство, водоёмы) переходит к местным сообществам. Остром изучила более 800 примеров устойчивого управления ресурсами без государства: от японских горных деревень до швейцарских альпийских лугов. Ключевые принципы: чёткие границы ресурса, правила адаптированы к местным условиям, возможность участия в создании правил, мониторинг нарушений, градуированные санкции, быстрое разрешение конфликтов.
Образование и наука. В США федеральное правительство обеспечивает 40-44% базовых исследований (было 70% в 1960-70-х). Бизнес — около 29%. Клинические испытания на 75% финансируются частными компаниями. Наука может функционировать с меньшим государственным финансированием, но базовые исследования (без быстрой коммерческой отдачи) остаются недофинансированными.
Университеты превращаются в автономные корпорации — как средневековые университеты (Болонья, Оксфорд) до появления национальных государств. Они продают степени, исследования, консалтинг. Элитные вузы процветают. Массовое образование сокращается — без государственных субсидий оно дорого.
Защита от агрессии. Малые сообщества формируют оборонительные союзы — по модели средневековых Ганзейского союза или Швейцарской конфедерации. Взаимная помощь при нападении. Агрессор рискует столкнуться не с одним городом, а с коалицией.
Технологии усложняют ситуацию. Дроны-камикадзе, кибероружие, биотерроризм — всё это доступно небольшим группам. Асимметричные конфликты становятся нормой. Большие армии менее эффективны, чем гибкие ополчения с высокотехнологичным оружием.
Климат и экология — крупнейшая проблема координации. Парижское соглашение было межгосударственным. Без государств кто регулирует выбросы CO2? Частичное решение: негосударственные акторы уже играют роль. NAZCA (Non-State Actor Zone for Climate Action) к 2018 году объединила более 12 000 участников: города (C40), регионы, корпорации. Города вроде Копенгагена или Токио де-факто проводят свою климатическую политику.
Но: координация 8 миллиардов людей без централизованных механизмов — колоссальная задача. Вероятный сценарий: локальная адаптация вместо глобального предотвращения. Прибрежные города строят дамбы, засушливые регионы развивают опреснение, северные территории осваиваются. Но общие выбросы не контролируются — классическая «трагедия общин» планетарного масштаба.
Неожиданное и парадоксальное: то, о чём вы не думали
Пираты как демократы
Вот парадокс, который заставит пересмотреть представления о порядке и хаосе: пираты Золотого века (1650-1730) создали одну из ранних форм конституционной демократии.
Экономист Питер Лисон изучил «Статьи соглашения» — пиратские конституции — и обнаружил поразительную систему. Капитан имел абсолютную власть только в бою. В мирное время все решения принимались голосованием. Квартирмейстер — избранный представитель команды — контролировал капитана, распределял добычу, разрешал споры. Разделение властей! Компенсация была относительно равной: капитан получал в 1,5-2 раза больше матроса (на торговых судах с жёсткой иерархией — в 4-5 раз).
Почему преступники, живущие вне закона, создали демократию? «Невидимый крюк» (выражение Лисона) — самоинтерес. Тирания капитана вела к дезертирству. Неравное распределение добычи — к мятежу. Демократия была эффективнее диктатуры даже для пиратов.
Сомалийский парадокс: анархия лучше плохого государства?
В 1991 году правительство Сомали рухнуло. Началась гражданская война. Страна стала символом хаоса, пиратства, голода. Но экономисты Пауэлл, Форд и Новак в 2008 опубликовали провокационную статью: «Государство или нет: Сомали живёт лучше при анархии».
Данные шокировали: с 1991 по 2005 год — в период без центрального правительства — младенческая смертность упала, продолжительность жизни выросла, доступ к воде и санитарии улучшился. Сомали в анархии развивалась быстрее, чем соседние африканские страны с правительствами.
Как такое возможно? Предыдущее правительство Сиада Барре было настолько репрессивным и коррумпированным, что его отсутствие оказалось меньшим злом. Сомалийцы вернулись к традиционной системе xeer — обычному праву, действующему тысячу лет. Диа-группы (группы коллективной ответственности) разрешали споры через компенсации, а не наказания. Торговля процветала: появились частные авиакомпании, телекоммуникационные фирмы (Hormuud, NationLink), дешёвая мобильная связь и интернет.
Это не значит, что анархия — идеал. Были войны кланов, пиратство, отсутствие защиты прав человека. Но это опровергает простой нарратив «государство = порядок, анархия = хаос». Иногда анархия лучше тирании.
Исландское содружество: 332 года без полиции
С 930 по 1262 год Исландия существовала без исполнительной власти. Был парламент (Альтинг) — старейший в мире. Были 39 годи (вождей-жрецов), создававших законы. Но не было короля, полиции, тюрем.
Как работало правосудие? Потерпевший сам находил свидетелей, подавал иск, доказывал вину. Суд выносил решение. Но исполнять его должен был сам истец. Например, преступника объявляли вне закона (outlaw) — тогда любой мог его убить безнаказанно. Или назначали компенсацию (вергельд).
Годорд (должность годи) можно было продать, купить, унаследовать. Если годи несправедлив, люди переходили под покровительство другого. Конкуренция вождей за последователей создавала стимул к справедливости.
Система закончилась гражданской войной и давлением Норвежской короны. Но 332 года — это дольше, чем существуют США. Доказательство: сложное общество может функционировать без централизованной исполнительной власти — если есть механизмы разрешения споров и репутационный контроль.
Технологии меняют игру
Блокчейн и DAO (Децентрализованные автономные организации) — впервые в истории возможна координация тысяч людей без иерархии и без доверия к центру.
Uniswap DAO управляет казной более 2 миллиардов долларов — через голосование держателей токенов. Gitcoin распределил более 40 миллионов на финансирование общественных благ (open source проекты) — без правительственных грантов. Wyoming в 2021 стал первым штатом США, признавшим DAO юридическим лицом.
Но проблемы очевидны: концентрация токенов создаёт «плутократию» (власть богатых). Build Finance DAO был захвачен одним человеком в 2022, который получил контроль над токенами. The DAO — пионерский проект — был взломан на $70+ миллионов в 2016, что привело к расколу Ethereum.
Технологии дают инструменты для безгосударственной координации, но не решают фундаментальные проблемы власти, неравенства, злоупотреблений.
Сравнение сценариев: что общего?
Оба сценария ведут к одному выводу: люди не нуждаются в государстве для координации — но масштаб координации ограничен.
Сценарий А (мир без государств с начала) — это стабильный, но малочисленный мир. Технологическое развитие медленнее. Население на порядки меньше. Но насилие не выше (возможно, ниже), а экологический ущерб минимален. Качество жизни в малых группах может быть высоким — современные охотники-собиратели здоровы, имеют богатую культурную жизнь, больше свободного времени, чем мы.
Сценарий Б (исчезновение государств сейчас) — краткосрочная катастрофа, среднесрочная адаптация. В первые недели — хаос: тюрьмы, ядерное оружие, финансы. Но через месяцы возникают альтернативные структуры: корпорации, общины, религиозные организации, криминальные группировки. Порядок восстанавливается — но другой порядок, полицентрический, мозаичный. Насилие выше в переходный период, затем стабилизируется на уровне, зависящем от местных условий.
Ключевое различие: в Сценарии А масштаб ограничен естественно (население растёт медленно). В Сценарии Б — восемь миллиардов людей, высокотехнологичная цивилизация, глобальные взаимозависимости. Координировать это без централизованных механизмов крайне трудно, но не невозможно.
Общий паттерн: государство — не единственная форма сложной социальной организации, но альтернативы требуют либо малого масштаба (сотни-тысячи людей), либо специализированных доменов (торговое право, управление ресурсами), либо новых технологий координации (блокчейн, цифровые платформы).
Заключение: что этот мысленный эксперимент говорит о нас
Итак, что было бы, если бы не было государств? Короткий ответ: мы бы обошлись — но по-другому.
Государство — не неизбежный продукт человеческой природы. На протяжении 95% истории мы жили без него. Это один из возможных ответов на проблемы координации, безопасности, распределения ресурсов — но не единственный. Охотники-собиратели решали эти проблемы через репутацию, остракизм, взаимопомощь, обычное право. Средневековые торговцы координировали континентальную коммерцию через lex mercatoria. Исландское содружество просуществовало 332 года без полиции.
Но масштаб имеет значение. Управлять группой в 50 человек через консенсус — реалистично. Координировать миллиард людей через добровольное сотрудничество — колоссальная задача. Государство возникло как технология масштабирования социальной кооперации. Оно не идеально — коррупция, репрессии, войны. Но оно работает для больших популяций.
Этот мысленный эксперимент не доказывает, что государство плохо или хорошо. Он показывает, что вопрос не в том, нужно ли государство, а в том, сколько государства нужно. Полицентрическое управление Элинор Остром — возможно, наиболее перспективная модель: не анархия и не всемогущая центральная власть, а множество перекрывающихся центров принятия решений — от местного сообщества до международных организаций — взаимодействующих через взаимную адаптацию.
Современные технологии — блокчейн, цифровые платформы, криптовалюты — впервые в истории дают инструменты для масштабной координации без иерархии. Но инструменты нейтральны: их можно использовать для освобождения или для новых форм контроля.
Возможно, самый важный вывод: мы обладаем большей свободой выбора социальной организации, чем думаем. Государство кажется единственной альтернативой хаосу, потому что мы забыли о других способах. Антрополог и анархист Дэвид Грэбер писал: «Настоящая проблема не в том, что мы не можем представить альтернативу капитализму. Проблема в том, что мы не можем представить, что мы можем представить альтернативу».
Так что в следующий раз, заполняя налоговую декларацию или стоя в очереди за паспортом, остановитесь на мгновение. Это не неизбежность. Это выбор — наш коллективный выбор. И знание о том, что возможны альтернативы, даже если мы не выбираем их сейчас, делает нас чуточку более свободными.
Понравился этот разбор?
Поставьте лайк, напишите комментарий, и подпишитесь на канал. Впереди очень много интересного.