— Костя, завтрак готов.
Алёна выключила конфорку, и пар от сковороды поднялся вверх, неся аромат свежих помидоров, зелени и расплавленного сыра. Омлет вышел идеальным — пышным, золотистым, именно таким, как он всегда хвалил в лучшие времена. Она даже добавила щепотку его любимых специй, хотя всю ночь не сомкнула глаз: Соня плакала от боли, зубки резались, и Алёна качала её на руках, чувствуя, как слёзы дочери жгут кожу, а собственное сердце разрывается от беспомощности и усталости.
Костя вышел из ванной, свежий, в отглаженной рубашке, от которой веяло знакомым одеколоном — тем самым, что когда-то заставлял её сердце биться чаще. Его взгляд скользнул по столу, по тарелке, по ней самой, и в нём не было ни тепла, ни благодарности. Только лёгкая тень раздражения.
— Опять омлет? — проворчал он, садясь за стол.
Алёна замерла, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Ты же сам просил... Вчера жаловался, что каши надоели до чёртиков.
Он не ответил, просто придвинул тарелку и принялся жевать, уткнувшись в телефон. Алёна налила ему кофе — чёрный, без сахара, как он любил, — и поставила чашку рядом. Соня в своём стульчике для кормления сражалась с манной кашей, размазывая её по подносу с ярким жирафом. Иногда ложка попадала в рот, и дочка довольно урчала, но чаще каша летела на пол, а Соня хихикала, не подозревая о том, как это раздражает.
Костя ел молча, экран телефона отражался в его глазах. Алёна села напротив, пытаясь поймать его взгляд, но он был где-то далеко — в сообщениях, в работе, в чём угодно, только не здесь.
— Ты сегодня во сколько вернёшься? — спросила она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Поздно. Совещание затянется, потом ещё документы разбирать.
Её сердце сжалось сильнее. — Может, пораньше? Мне в аптеку надо, голова раскалывается с утра, как молотом бьют...
Он поднял глаза — холодные, усталые. — В аптеку? А Соню куда? На улицу потащишь, в холод?
— С собой возьму. Или ты побудешь с ней полчасика... Пожалуйста, Костя.
Он фыркнул, отодвигая тарелку. — Алёна, я работаю. Деньги зарабатываю для вас, пока ты тут... отдыхаешь.
Слёзы подступили к глазам, но она сдержалась. — Я не отдыхаю. Я с ребёнком. Целыми днями, ночами... Это не отдых, это...
— Ну да, ну да, — прервал он, вставая. — Только вот моя коллега, Ира, тоже с ребёнком. С двумя даже. И ничего — приходит на работу при параде, волосы уложены, макияж. А ты... Посмотри на себя в зеркало. Что это за вид?
Его слова ударили, как пощёчина. Алёна опустила взгляд на свой старый халат с пятном от вчерашнего пюре, на растрёпанные волосы, собранные в небрежный пучок. Она хотела сказать, что не спит ночами, что Соня требует внимания каждую минуту, что сил едва хватает на еду и уборку. Но Соня вдруг уронила ложку и заливисто засмеялась, тыкая пальчиком в размазанную кашу. Этот смех — чистый, радостный — на миг развеял тьму в душе Алёны. Она улыбнулась, наклонилась и поцеловала дочку в макушку. Соня пахла молоком, шампунем и невинностью — единственным, что ещё держало Алёну на плаву в этом океане усталости и одиночества.
Костя схватил сумку. — Всё, я пошёл. Не жди меня вечером.
Дверь хлопнула, как приговор. Алёна сидела неподвижно, глядя на его недоеденный омлет. С помидорами. С сыром. Как он любил. Слёзы наконец прорвались — тихие, горькие, капающие на стол. Почему? Почему он не видит, как она старается? Почему каждый день превращается в эту холодную войну?
Вечером она крутилась по квартире, как заведённая: стирка, уборка, игрушки, посуда. Соня капризничала, не хотела засыпать, и Алёна носила её на руках часами, пока спина не заныла от боли, а ноги не онемели. Наконец, к десяти, дочка уснула, и квартира погрузилась в тишину — такую оглушительную, что в ушах звенело. Костя вернулся ближе к полуночи, прошёл на кухню, открыл холодильник.
— Есть что поесть? — буркнул он, не глядя на неё.
— Суп в кастрюле. Разогреть? — Алёна встала, стараясь унять дрожь в голосе.
— Сам разберусь.
Она села напротив, пока он ел. Хотела рассказать, как Соня сегодня впервые попыталась встать на ножки, как произнесла "ма-ма" — неуверенно, но так трогательно. Хотела спросить о его дне, о том, что его беспокоит. Хотела просто почувствовать, что они ещё вместе.
— Костя, может, в выходные куда-нибудь сходим? Втроём. В парк, погулять... Соня так любит качели.
Он поднял взгляд — тяжёлый, раздражённый. — Какой парк, Алён? Мне отдохнуть надо после недели.
— А мне? — вырвалось у неё. — Я когда отдыхаю? Я круглые сутки с ребёнком, без передышки...
— Началось, — он отодвинул тарелку с грохотом. — Ты дома сидишь, это и есть отдых! А я вкалываю, чтобы вы ни в чём не нуждались, а ты только и знаешь, что ныть и претензии предъявлять!
Слёзы жгли глаза. — Я не претензии... Я прошу помощи. Хоть иногда. Я одна тону в этом всём...
— Помощи? — он усмехнулся, и эта усмешка ранила глубже слов. — Ты всегда такая была. Вечно недовольная, вечно мало. Я стараюсь, а ты... Ты даже не пытаешься выглядеть нормально!
Алёна замолчала, чувствуя, как внутри что-то ломается. Он не слышит. Не хочет. Для него она — фон, прислуга, нечто само собой разумеющееся. Костя встал, швырнул ложку в раковину и ушёл спать, бормоча: "Устал как собака". А она осталась на кухне, в одиночестве, слушая, как за окном ветер раскачивает качели — скрип, скрип, как эхо её разбитого сердца.
Через два дня позвонила свекровь, Зинаида Борисовна. Алёна как раз укачивала Соню после обеда, когда телефон завибрировал.
— Алло, Зинаида Борисовна.
— Алёнушка, здравствуй. Как моя внученька?
— Нормально... Зубки мучают, плачет по ночам.
— Ой, потерпи, милая. А ты как? Костик звонил, жалуется...
Сердце Алёны упало. — Жалуется? На что?
— Говорит, дома ад: вечные упрёки, недовольство. Он устаёт на работе, а приходит — и снова пилить начинают.
— Я не пилю! Я просто попросила помочь с Соней...
Голос свекрови стал строгим. — Помочь? А ты сама не справляешься? Я троих вырастила без мужской помощи — и ничего. Это женская доля, Алёна. Не перекладывай на него.
Слёзы навернулись. Алёна вышла в коридор, прижимая телефон к уху. — Зинаида Борисовна, я стараюсь... Но он даже не смотрит на меня...
— А ты посмотри на себя! Костя говорит, ты за собой не следишь. Халат, волосы... Мужчину нужно беречь, ценить. А если дома болото — он уйдёт туда, где тепло и уютно. Я тебе добра желаю, послушай старую женщину.
Алёна положила трубку и опустилась на край ванны, чувствуя, как мир рушится. В груди была пустота, смешанная с болью — такой острой, что дышать было трудно. Она виновата? В том, что не спит, не ест толком, что вся жизнь — вокруг дочки? А он? Он, который приходит и ложится на диван, сравнивает её с другими, забыл, когда последний раз обнял?
Вечером Костя пришёл раньше. Алёна успела принять душ, надеть чистую блузку, даже подкрасила губы — зачем-то, чтобы почувствовать себя живой. Он вошёл, окинул её взглядом и хмыкнул.
— Ого, накрасилась. К кому это?
— Ни к кому. Просто...
— Просто, говоришь. Мне бы твои заботы — краситься да сидеть.
Боль кольнула снова. Она поставила ужин — котлеты, его любимые, с гарниром. — Костя, твоя мама звонила.
— Знаю. Я попросил. Может, хоть её послушаешь, раз меня игнорируешь.
Гнев вспыхнул внутри. — Ты на меня пожаловался? Своей матери?
— Не пожаловался, а рассказал правду!
— Правду? Что я тут одна с ребёнком, без помощи, без сна...
— Опять! — он швырнул вилку. — Вечно ты несчастная, вечно устала! А мне легко? Я для вас горбачусь!
— Я не говорю, что тебе легко! Но давай разделим...
— Что разделим? Я деньги приношу, а ты что? Сидишь дома и ноешь!
— Я ращу нашу дочь! — крикнула она, слёзы хлынули по щекам.
— Нормальные женщины справляются без нытья! А ты... Посмотри на себя! Развалилась после родов, как бабка. У меня на работе тётки за пятьдесят выглядят лучше — ухоженные, живые. А ты — болото сплошное. Я, наверное, ошибся с тобой.
Его слова разорвали душу на части. Алёна замерла, чувствуя, как мир темнеет. — Уходи.
— Что?
— Уходи! Если я болото, если ошибся — уходи!
Он встал, усмехаясь зло. — Ладно. Может, и правда лучше. Сниму квартиру, подумаю.
Он собрал сумку быстро, не глядя на неё. Рубашки, брюки, зарядка. Прошёл мимо, как мимо мебели. У двери бросил: — Соне привет.
Дверь закрылась. Алёна стояла в тишине, слёзы текли ручьём. Соня захныкала в детской — проснулась от шума. Алёна взяла её на руки, прижала к груди, чувствуя тепло маленького тельца. Дочка затихла, уткнувшись в плечо. За окном скрипели качели — одиноко, бесконечно.
Но внутри, сквозь боль, пробивалось странное облегчение. Как будто цепи спали.
Утром она позвонила подруге Жене. Голос дрожал, слова путались: — Он ушёл, Жень... Сказал, что болото, что ошибся...
— Скотина! Я приеду вечером.
Женя приехала с пакетами: еда, вино, конфеты. Они сидели на кухне допоздна. Алёна выливала душу — про унижения, сравнения, про то, как чувствовала себя невидимой. Женя слушала, обнимала, подливала вино.
— Ты не виновата, — шептала она. — Ты сильная. Просто забыла.
Алёна смеялась сквозь слёзы, вспоминая прошлое. Впервые за месяцы на душе полегчало.
Дни потянулись. Костя не звонил, не спрашивал о Соне. Но Алёна привыкала к тишине — без упрёков, без холода. Утром — прогулки с дочкой, вечером — чай и книга. Она даже начала улыбаться себе в зеркало.
Через неделю Женя позвонила: — Видела Костю в центре. С девушкой, молодой...
Боль вернулась, как удар. Алёна сидела неподвижно, представляя их — смеющихся, счастливых. Но потом пришло понимание: это его выбор. Его предательство.
Свекровь приехала за вещами. — Он думает, Алёна. Может, вернётся.
— С той девушкой? — спросила Алёна холодно.
— Это сестра его была! Алка, на суд приезжала.
Не важно. Боль не ушла. Свекровь ушла, бормоча: — Мужика держать надо...
Алёна вышла на подработку в аптеку — утренние смены. Свекровь сидела с Соней, ворча, но помогая.
Через неделю Костя пришёл с тортом и цветами. — Алён, прости. Я был неправ. Давай заново.
Она смотрела на него, чувствуя пустоту. — Нет, Костя. Ты всё сказал. Я услышала. Болото. Развалина. Я перегорела.
Он ушёл, бормоча угрозы: — Пожалеешь.
Через месяц — развод. В его соцсетях — новая девушка. Красивая, улыбающаяся.
Алёна плакала ночами, но днём улыбалась Соне. Она училась жить заново — без унижений, без страха. За окном скрипели качели, но теперь они звучали как обещание свободы.
Это был конец боли. И начало — новой, сильной жизни. С дочкой. С собой.