Из московского архива министерства юстиции Сольвычегодского уездного суда в изложении А. А. Голомбиевского
Весной 1756 года в Яренскую воеводскую канцелярию поступило донесение от сотского Чакульской волости, Яренского уезда, которым сообщалось, что жена одного крестьянина Фёдора Третьякова, немощна и называет в той скорби, в порче, крестьянина Андрея Козицына "батюшкой".
По словам донесения, такими же порчеными, оказались еще 4 жёнки той же волости и один крестьянин, Петр Вагузов, муж одной из порченых жёнок, причем все они, также в скорби и в безумии, называли своего соседа Козицына "батюшкой".
Это, по мнению волостного начальства, являлось достаточным доказательством для признания виновником их порчи крестьянина Андрея Козицына.
Кроме того, муж одной из пострадавших, Родион Жигалов, припоминал на сходке, что обвиняемый и первую его жену до смерти испортил и чахла та три года.
Опираясь на данную из Яренской канцелярии инструкцию, в которой, между прочим, в 17 пункте, предписывалось присылать в канцелярию тех, на кого злой слух происходит в чародействе, т. е. в порче, сотский, вместе с известным уже донесением, прислал и обвиняемого Андрея Козицына.
Через несколько дней, 8 мая, в присутствии канцелярии предстал к допросу и сам чародей, еще крепкий старик 52 лет.
В своем показании Козицын отозвался полнейшим незнанием всего того, в чем его обвиняли, не слыхал он ни от кого о порче своих односельчан, а к порче людей, трав и кореньев и прочего к тому случаю, злого зелья не знает.
Вытребованы были в канцелярию как сами потерпевшие, так и все близкие им люди, и 24 мая все они были допрошены. Главным тут обвинителем выступил Родион Жигалов, муж, двух последовательно, испорченных жен.
"Лет 5 тому назад, показывал он, первая жена его, Ульяна, в летнее время, в рабочую пору, выгоняла, однажды, зашедших в их огород свиней соседа Андрея Козицына, и в то время, увидев ее, он, Андрей, бранил ее за то, при том говорил ей, "что-де ты будешь за сердце свое держаться и ты-де жива будешь или я".
В том же году, в Филиппов пост, Ульяна начала скорбеть сердцем и скорбела года с три и была в чахотной болезни и великим постом померла".
После того, вскоре свидетель женился вторично, прожил счастливо и благополучно с молодой женой уже полгода, как тут опять случилась беда, с цветной недели заскорбела и эта жена его, Федосья, икотной скорбью и в той скорби начала называть Андрея Козицына "отцом".
А он ли, Андрей, подлинно, заключил свое показание Жигалов, ее испортил и знает ли он травы и чарочные слова и прочее зелье к порче людей, того он не знает".
Таким образом, даже и этот самый решительный из обвинителей ограничился только подозрением. На очной ставке с Жигаловым, относительно слов, когда-то будто сказанных первой жене, Ульяне, Козицын отозвался "запамятованием".
Под пристрастием битья батожьем, подсудимый продолжал утверждать то же самое и не признавал себя виновным, а "подлинно ль те женки были испорчены или притворно кричат, того не знает".
Что касается до самих порченых, то все они показали слово в слово одно и то же. "С того времени, как начали они скорбеть сердцем, рассказывали порченые, и стали бывать почасту в беспамятстве и в не состоянии ума, и в том безумстве порчи называют того Андрея "батюшкой", о чем им, как в чувство приходят, сказывают разные люди".
В половине июня произведен был обыск, который, однако, ничего не дал для доказательства виновности Козицына, так как обыскные люди о Козицыне показали, что "подлинно ли он еретичество, чародейство и волшебство за собой имеет, того они не знают". Единственным результатом обыска было привлечение к делу невестки Козицына, Агафьи, на которую взвели похвальные речи, что будто она когда-то одной из кликуш говорила: "я-де тебе не по-свекровьи учиню".
Благодаря упорному отрицанию Козицыным всего, в чем его обвиняли, дело было решено скорее, чем это обыкновенно бывало в судах того времени.
31 июля уже состоялось решение Яренской канцелярии, которым как обвиняемого Козицына, так и кликуш предписывалось "распустить по домам, взяв только с обыскных людей, по Козицыну, поручную запись".
Менее других при этом посчастливилось Агафье (невестке Козицына), о которой в решении канцелярии прописывалось: "хотя в показанных похвальных словах и запирается, только уповательно, что бранясь такие слова говорила, и для того ей учинить наказанье батожьем, дабы впредь жила смирно и от брани удерживалась, а паче таких похвальных слов не говорила".
С таким наставлением она была затем отпущена в дом. Казалось бы, этим и должно дело закончиться все дело, но ему суждено было снова всплыть и на этот раз окончиться совсем иной развязкой.
С одной стороны, страх перед тяжким обвинением заставил обыскных людей отказаться дать по Козицыне подписку, с другой, - консистория преосвященного Варлаама, епископа Великоустюжского и Тотемского, прописывая указ Св. Синода 1737 г. ноября 14, которым поведывалось: "где явятся в церквах и монастырях кликуши, также и в городах и селах притворно-юродцы и босые и с колтунами, тех, для расспросов, чего ради такие притворства, а кликуши в церквах и монастырях безобразия чинят, отсылать в светский суд без всякого отлагательства, промеморией требовала производства нового следствия без упущения".
Казалось бы, следствие, по смыслу указа, должно было направиться на этот раз против порченых, а не против Козицына, тем не менее, оно пошло в прежнем направлении.
Дело возобновилось, и как порченые, так и оговоренные, снова были забраны в воеводскую канцелярию. Отделавшись уже однажды от страшного обвинения, благодаря полнейшему отрицанию всего, в чем его обвиняли, утверждая все это даже под пристрастим, Козицын, казалось, должен был и теперь действовать в том же направлении.
Однако на деле, совершенно неожиданно, вышло совсем другое.
По добровольном увещании, как записано в протоколе допроса, Козицын рассказал, что "года 4 тому назад, на Пасху, зашёл он выпить пива к соседу своему Гордею Карандышеву, здесь он переночевал, а наутро они с хозяином снова принялись за пиво. Оставшись наедине, Карандышев спросил его, не хочет ли он научиться людей портить, причем показал у себя в доме пятерых дьяволов, которые невидимо в избе были, и при том говорил, ежели ты будешь людей портить, то оные дьяволы в том тебе будут послушны.
Козицын, по его словам, согласился на это обучение, и тогда Карандышев потребовал, чтобы он отрекся от Бога, и те дьяволы стали быть видимы, весьма чернообразны; и он, Гордей, говорил тем дьяволам, чтобы они ему, Андрею, служили, и велел ему одного, яко над ним главного, называть ерахтой, а прочих имён не сказал.
После этого, по сознанию Козицына, он неоднократно призывал дьяволов, отрекаясь от Бога, и посылал их с порчами, чем и перепортил всех упоминающихся в деле кликуш, за чинные от мужей их обиды и ненависть, а после посылки оных дьяволов, когда они ему были непотребны, отсылал к сатане; а ныне, заключил Козицын свое показание, он их не призывает, а в прежних допросах не винился, боясь себе истязания".
Разысканный и допрошенный Георгий Карандышев, 62 лет, сознался только в питье пива с обвиняемым, относительно же волшебства отозвался, что "еретичества, тако ж чаровных слов и трав и прочего злого зелья к порче людей за собой не имеет и ни у кого тому не учился".
После очной ставки, на которой оба остались при своих показаниях, 22 октября приказано было водить их обоих в застенок, а Козицына пытать накрепко.
С троекратной пытки (в 71 кнут) Козицын говорил все прежние речи, и тем довел до пытки и Карандышева, который в свою очередь был подвергнут 3-м пыткам, поднят на вИску, но в учении чародейству не сознался. Ничего не дал в изыскании истины и обыск, произведенный в доме Карандышева.
Тогда снова принялись за Козицына, и четвертая страшная пытка, сопровождавшаяся 25 ударами кнута, извлекла новое показание.
Снимая оговор с Карандышева, Козицын рассказывал теперь, что "чародейству учился он, будучи в сибирских городах, лет 15 тому назад у одного промышленного человека Ивана Поскотина, а учил он на словах для того, что грамоте не знал и волшебных писем не давал.
Призывал он, Поскотин, трех дьяволов, в подобии людей, малых ростом, и тем дьяволам велел у него всегда в послушании быть. При помощи этих дьяволов, по словам Козицына, по прибытии из сибирских городов, он и испортил знакомых нам крестьянских женок, а тех дьяволов после того порченья уже никогда к себе не призывал и никого не портил и чародейства никакого не чинил".
Яренская канцелярия распорядилась потребовать через Важескую воеводскую канцелярию высылки из Илимской слободы прикосновенного теперь к делу, оговорённого Поскотина.
После трех промеморий (оригинальной, посланной 10 июля, дубликатной 12 июля и трипликатной 11 августа) только в январе следующего 1758 года Важеская канцелярия ответила, что "Поскотин уже года 4, как умер", что подтвердилось и в Яренске свидетельскими показаниями.
Тем не менее, переписка с сибирскими городами о Поскотине и расспрос о нем тамошних жителей, не приведший, однако, ни к какому результату, тянулись еще целых 3 года. Только в начале 1763 года закончилось это дело, начавшееся в 1756 году; 28 марта Яренская канцелярия постановила окончательное решение по делу Андрея Козицына.
Опираясь на 22 главу Уложения царя Алексея Михайловича, канцелярия считала "подходящим означенному чародею и волшебнику Андрею Козицыну, который имел волшебство и заговор с дьяволом и портил означенных жёнок и затейно оговаривал Гордея Карандышева, при собрании народа, дав время к покаянию, учинить казнь смертную сожжением в срубе, потому что он, Андрей, в том изобличился подлинно и показывал, что он их портил со злости, дабы, на то смотря, другие чинить не дерзали и от таковых злодеев православных христиан прежде времени смерти быть не приключилось".
Приговор Яренской канцелярии был представлен на утверждение в Архангелогородскую губернскую канцелярию.
Отменив это решение, губернская канцелярия, указом 30 августа, постановила новое, а именно, что, "хотя Козицын и подлежал сожжению в срубе, но в силу Сенатских указов 1754 и 1760 гг. вместо того, учинить ему жестокое наказание кнутом, вырезав ноздри и поставив на лбу и на щеках знаки, послать в ссылку в Сибирь для определении при Нерчинских серебряных заводах в вечную работу".
Архангелогородская канцелярия не забыла и о невестке Козицына и предписала учинить ей нещадное наказание плетьми.
Вспомним, что при освобождении ее, она уже была наказана батогами, тем не менее, в силу предписания губернской власти, Яренская канцелярия сделала новое постановление: "не заменяя ей прежнего наказания, высечь публично плетьми нещадно, дабы впредь она и другие похвальных слов употреблять не отваживались".
Октября 17-го означенная канцелярия рапортовала в Архангельск, что "приговор приведен и исполнен, причем Козицыну было дано 40 ударов кнутом". Но и после этого дело еще не закончилось.
Чародей продолжал сидеть в тюрьме, а экстракт по его делу с приговором из Архангельска отправлен был на утверждение Юстиц-конторы. Утверждение это получено было только в половине 1765 года, причем контора поставила на вид, что "в решении того дела, главное сумнительство состоит, что тому колоднику, через духовную персону, от Божественного писания увещание не учинено".
Получив этот отзыв, Яренская воеводская канцелярия нашла, что "увещание учинить никогда не поздно", и вот, 23 сентября 1765 года, подвергла колодника новому допросу с увещанием и истолкованием.
На этом допросе Козицын не прибавил ничего нового, исключая разве, более подробного описания внешности бесов, сказав по-прежнему, что "когда Поскотин стал его оному обучать, то велел вместо отрицания от Бога, нательный крест с себя сложить, да и впредь, когда будет намерение иметь кого портить, на то время, снимать же и Бога-Создателя в памяти, и при этом приводил во внимание трех дьяволов, малорослых, подобных человеку, у которых по всему телу шерсть и сами все черные, а головы у них, против человеческих, вострые, а одежды на них не было, а на спрос, - говорили человеческим языком, по-русски.
Потом, когда он, Козицын, намерение имел кого испортить, и дьяволы являлись и наговоривши волшебными, упоминая дьявола, словами, хотя б на хлеб печеный, на муху живую и прочее, чтоб такое ни было, с ними посылал, сказывая кого испортить, именно положить в питье, и как выпьет, то б те люди кричали и бились, и они, дьяволы, в том действовали, а ныне он портить не умеет и все то учение забыл и дьяволы к нему не являются".
24 марта 1766 года Козицын, за его тяжкие и малослыханные злодейственные вины и напрасное пролитие крови, наконец был отправлен в назначенную для него ссылку, в Нерчинск, скованный, в заклепанных кандалах, под достаточным и безопасным конвоем, причем двоим сопровождавшим его инвалидам дана была строгая инструкция с описанием примет колодника и наставлением до побегу его во время дороги отнюдь не допускать, а ножа или другого вредительного орудия не давать.
