Глава 7.Пейзажи за стеклом

Глава 7.Пейзажи за стеклом

Когда самолет начинает снижение, а под крылом проплывают первые клочки земли, неведомой и манящей, сердце бьется часто-часто. Оно бьется в ритме старых военных фильмов и приключенческих романов. В первый раз. Первый раз во Вьетнам. В голове — калейдоскоп из чужих картинок: непроходимая стена джунглей, где каждое дерево скрывает партизана в листве; узкие тропы, по которым важно шествуют обезьяны; люди в конических шляпах, чьи одежды сшиты, кажется, из мешков от риса. Дикая, неукротимая, спящая в облаках экзотика. Я везла с собой этот багаж стереотипов, тяжелый и красочный.

«Ага, как же», — прошептала я себе позже, уже сидя в автобусе, что увозил меня из шумного Хошимина на север, в сторону Далата.

Стекло стало моим экраном в новый мир. И этот мир отказывался следовать сценарию, который я для него написала. Я вглядывалась в каждый метр, жадно искала глазами ту самую опушку джунглей, тот первый хлынувший на дорогу зеленый океан. Я ждала.

Вместо джунглей — город. Бесконечный, растянувшийся вдоль шоссе жизнью. Не небоскребы, а трех-, четырехэтажные дома-«трубы», яркие, узкие, как разноцветные карандаши, поставленные на торец. Балконы, утопающие в зелени горшков, спутниковые тарелки, гирлянды белья.

Город сменился деревней. Аккуратные домики с красной черепицей, палисадники с кустами чая. Потом — снова город. Потом — снова деревня. Обжитый, ухоженный, трудолюбивый юг. Никаких следов дикой, необузданной природы. Лишь следы человека: рисовые чеки, залитые водой, как гигантские зеркала, разбитые на геометрические кусочки; ровные ряды плантаций — то чая, то кофе, то странных кактусов опунции, чьи колючие лепешки шли, как я узнала позже, на корм скоту.

«Где же они? — думала я, прильнув лбом к теплому стеклу. — Где обезьяны? Где лианы?»

Диких зверей не было. Но животные были. Они были частью этого пейзажа, как дома и рисовые поля. Белые цапли, задумчиво стоящие на одной ноге посреди изумрудной воды. Стаи уток, которые деловито переходили дорогу, заставляя наш автобус притормаживать. И они… рыжие коровы.

Сначала я принимала их за обычных, только необычного окраса. Стояли они поодиночке или небольшими группами, жуя жвачку с философским видом у самого края дороги. Коровы и коровы. Пока однажды за обедом я не обмолвилась об этих «милых рыжих коровах».

Мой вьетнамский друг флегматично хмыкнул: «Это не корова. Это жадина говядина». Я не поняла. Он пояснил, нарезая зелень: «Не доится. Молока не дает. Только мясо. Это зебу. Горбатый зебу».

Горбатый зебу. Странное, будто заклинание, название. Я стала присматриваться. Да, у них был четкий, жировой горб на загривке, свисающие уши и важный, невозмутимый взгляд. Они не просто паслись. Они были архитекторами пейзажа. Их рыжие и пегие пятна оживляли зеленые просторы, придавали им пасторальное, почти библейское спокойствие. Они были нужны. Я видела, как их запрягали в простые плуги на крохотных полях, куда не заехать трактору. Видела, как за ними ухаживали, мыли у деревенских колонок.

И позже, в уличной лавке в Ханое, где я впервые попробовала тот самый, легендарный суп «Фо Бо», его наваристый, звездчатый анисом и корицей бульон, мне сказали: «Основа — вот он, наш зебу. Без его костей и мяса — не тот вкус, не тот дух».

И тогда пазл сложился. Диких джунглей не было за окном автобуса. Не было театральной экзотики. Но была другая, глубокая и настоящая жизнь. Жизнь, где природа не противостоит человеку, а вплетена в его быт. Где рисовое поле — это и ландшафт, и хлеб насущный. Где горбатый зебу — это и часть пейзажа, и тягловая сила, и будущая тарелка супа, согревающего душу.

Я ждала увидеть декорацию к приключенческому фильму. А мне за стеклом показали неторопливую, мудрую, вдумчивую поэму о земле. Поэму, где каждая строфа — это ритм сезонов, цвет поля, взмах крыла цапли и спокойный взгляд рыжего зебу, знающего свое место в этом мире куда лучше, чем я. Были ещё буйволы очень красивые почти чёрные с огромными выразительными глазами много уток кое- где были козы овцы и никакой дичи.