Влаиль Петрович Казначеев (1924–2014) — выдающийся советский и российский ученый в области медицины и экологии человека, академик РАН и РАМН. Он получил мировое признание благодаря исследованиям механизмов адаптации человека к экстремальным условиям, изучению информационных свойств живого вещества и феномена «зеркал Козырева». Казначеев был основателем и многолетним руководителем Института клинической и экспериментальной медицины СО РАМН в Новосибирске, автором сотен научных работ и создателем уникальной научной школы, объединившей биологию, физику и философию.
Борьба за науку — это исторически необходимая черта общества. Какая-то часть должна двигаться вперёд, а вторая часть — защищать то, что уже есть. Они защищают, но история науки указывает на то, что, как бы ни боролись с этой крамолой в разных религиях, всё равно научное открытие находит практику и входит в жизнь.
Я родился в Томске в 1924 году. Мои родители были студентами в Томске в 20-е годы. Мама брала меня с собой на лекции, и я проводил детские времена под партами, слушая всё, что говорили. Отец стал инженером, мать — химиком. В 1931 году их пригласили в Новосибирск для преподавания в институте военных и международных инженеров (НИВИТ). Мы жили в студенческом общежитии, там прошли мои детские годы уже в Новосибирске. Детство было трудным, но я увлекался романтикой, читал книги, мечтал быть лётчиком.
В Новосибирске я учился в школе №30, потом в школе №55. В школе №55 я проучился десять классов. Увлекался физикой и серьёзно занимался музыкой и пением, участвовал в самодеятельности. Учителя в школе были очень добрые, товарищеские люди. Я не помню конфликтов или хулиганства, не было ругани или матерщины.
Жизнь в то время в Новосибирске была тревожной. Я помню "ночной террор", когда за ночь увозили профессоров из нашего корпуса, и утром их не было на лекциях. Было состояние угрозы, страха чисток. Эта тревога передавалась и нам, школьникам. Школа пыталась сохранить добропорядочность за счёт гражданственной атмосферы среди учителей и родителей.
В первые месяцы войны, в 1941 году, в Новосибирск эвакуировали оборудование и кадры 32 заводов, 4 научно-исследовательских института и 8 крупных строительных трестов. Правительство ставило задачу создать мощный центр производства боеприпасов. На предприятия оборонной промышленности мобилизовали учащихся 8-10 классов, а молодые рабочие 13-17 лет составляли от 30 до 50% работающих.
Начало войны для меня было неожиданным. Все мои друзья-юноши из 10 класса получили направление в Томское артиллерийское училище и вскоре уехали на фронт; большинство из них погибли уже в 1941 году. Поэтому, когда подошло время моей службы, у всех было настроение скорее на фронт.
Меня направили в Омск, где формировался специальный десантный лыжный батальон. Нас тренировали, а потом погрузили в теплушки и привезли под Сталинград. Батальон получил задание оборонять линию фронта. У нас не было халатов, только белые простыни и обычные винтовки. Ночью немцы начали бомбить, и большинство из моего батальона погибло. Я лежал закопанный в снег, меня ранило осколком в ногу. Очнулся я в госпитале в Омске, который был размещён в театре, на сцене.
После ранения меня направили по линии обеспечения в Москву, а затем в Подмосковье, где формировались артиллерийские полки. Я попал в 1776-й зенитный артиллерийский полк. Зима была тяжёлая, мы много тренировались. В апреле 1945 года, уже когда война стихала, я был командиром батареи. Во время посадки нашего самолёта рядом со мной разорвалась бомба, и я получил сильную контузию с параличом левой половины тела и почти ослеп.
Меня перевезли в госпиталь в Одессу. Там я связался с театром оперы и балета, у меня был хороший тенор. Мы договорились, что я останусь у них в хоре, но врачи сказали, что петь в ближайший год-два нельзя из-за контузии.
В 1945 году я поступил в Новосибирский медицинский институт, который находился напротив нашего дома. Директор института Фёдор Терентьевич Шиков принял меня. Я стал учиться серьёзно, потому что уже видел и смерть, и фронт. Меня избрали представителем комитета комсомола. Мне пришлось выбирать между консерваторией в Москве и работой здесь; я остался учиться в мединституте.
Я стал работать в студенческом биологическом кружке, сделал первую научную работу по кровообращению в сосудах сердца у животных. На третьем курсе директором института стал профессор Залецкий Григорьевич, ученик школы Боткина. Он предложил мне выбрать кафедру, и я остался на терапевтической кафедре. Я перенял его демократический стиль и вскоре, после его болезни, возглавил кафедру факультетской терапии.
Я перевёл мединститут из федерального в союзное подчинение Минздрава СССР, что обеспечило его дальнейшее развитие. Мы с академиком Петровским обсуждали, как развивать институт в Сибири, и решили создать единый научно-практический комплекс с Центральной научно-исследовательской лабораторией (ЦНИЛ). Темой избрали процессы склеротического характера.
Возникла проблема создания комиссии по северной медицине, так как наши связи расширялись с Томском, Омском, Иркутском, и так далее. Система требовала теоретической базы для объединения проблем Севера и Востока. После долгих дебатов удалось утвердить проблему адаптации, которая тогда считалась псевдонаучным направлением. Мне помогли Михаил Алексеевич Лаврентьев и другие учёные Академгородка.
Мы пришли к выводу, что северные территории (Таймыр, Чукотка) можно приравнять к космическим территориям по экстремальности условий. Мы договорились с Институтом медико-биологических проблем космоса использовать север как репетицию для изучения людей в экстремальных условиях.
Мы обнаружили два типа конституций среди пришлых людей: «спринтеры» и «стайеры». Спринтеры могли переносить тяжёлые нагрузки 6-7 лет, а стайеры истощались уже через год-полтора. Эти исследования позволили понять, как отбирать людей для экстремальных условий, включая космос. Мы создали целую сеть лабораторий в Норильске, на Камчатке и других местах. Также был организован Международный научный совет по проблемам северной медицины.
В 1968 году группа учёных Западной Сибири предложила создать филиал Академии медицинских наук СССР в Новосибирске. Это предложение поддержали ведущие учёные. В 1970 году был открыт Сибирский филиал АМН СССР с Институтом клинической и экспериментальной медицины (ИКЭМ), который я возглавил. Мы построили большой девятиэтажный корпус, где имитировали замкнутые космические пространства. Основной темой института была утверждена программа адаптации.
Сибирь стала крупной площадкой для изучения человека, где работали три академии: медицинская, педагогическая и общая академия наук Лаврентьева. По широте проблем мы догоняли и даже перегоняли западные организации. Была введена концепция «проточных популяций» — районов, где за год сменяется до 50-60% населения, что позволяло проводить социальные эксперименты.
Мы также занимались изучением биополей и экстрасенсорики. В зеркалах Козырева проводили опыты, показывающие передачу информации на расстоянии. У нас в институте выдавали дипломы экстрасенсам. Мы тестировали их способность влиять на клеточные культуры в термостате, и один из десяти мог размножать или тормозить рост клеток силой мысли.
Экология — это суммарная оценка среды, которая нас окружает. Разные условия в Сибири определяли патологию, утомление и миграционные потоки. В то время в России начался крах семейных отношений, и медицина превратилась в «медицину ремонта». Сейчас медицина в России в тяжёлом положении, она лечит болезни в системах, а не человека целостного, как было в российской традиции клинической медицины. Мы теряем самую главную черту — человекопроизводство.
Государственная машина и частники заинтересованы в человекопотреблении. Сумма, которую тратят на зарплату и обустройство работающих, в разы меньше, чем на Западе. Человекопроизводство не планируется, поэтому по смертности и суицидам мы находимся на худших местах в мире.
В 80-е годы с изменением политического курса Медакадемию стали разрушать, единая система с адаптацией и курортологией стала исчезать. Сейчас количество отдельных институтов увеличилось, но они плохо связаны друг с другом. Врач и педагог оказались предметом рынка.
Изымая из биосферы органическое и энергетическое начало (лес, воду, минералы), мы готовим себе конфликт. Условия жизни становятся неадекватными, и популяция может ликвидироваться. Мы идём в некросферу. По нашим расчётам, природных ресурсов Сибири хватит ещё на 30-40 лет, а дальше будет пустыня, и человек превратится в популяцию, выселенную в искусственные условия. Это тревога для всего мира, но для России она обостряется.
Техническая расшифровка видеозаписи: https://youtu.be/iK5yjwG15ng?si=_zIYPNmyHoIisMoC