Мы побеседовали с Ксенией Владимировной Ворожихиной, кандидатом философских наук и старшим научным сотрудником сектора истории русской философии Института философии РАН об Адольфе Марковиче Лазареве – «скромном философе»-непрофессионале, оставившем удивительно чуткие отклики на многие современные ему философские проблемы конца XIX – начала XX вв. В ходе интервью мы обсудили ключевые аспекты философских сочинений Лазарева: религиозно-экзистенциалистские поиски, трактовки психофизической проблемы на стыке философии и психологии и его специальные работы об американском прагматизме. Особое внимание было уделено творческому восприятию Лазаревым философии Льва Шестова, положения которой он применял для интерпретаций работ и философских судеб Б. Спинозы, У. Джеймса, А. Бергсона. Ксения Владимировна отметила, что ключевым в размышлениях Лазарева стала попытка предложить такое понимание онтологии и гносеологии, в котором были бы упразднены фатализм и детерминизм, пересмотрен приоритет материального над идеальным, а ключевое место бы занимала идея «живого», а не теоретизированного Бога.
Д.Т.: Ксения Владимировна, философская биография Адольфа Марковича Лазарева примечательна тем, что он откликнулся на множество актуальных тенденций в современных ему философии и науке, однако интересовавшие его вопросы зачастую принадлежали к обособленным друг от друга областям. Была ли в творчестве Лазарева некоторая «точка схождения», связывавшая воедино проблемы, которыми он интересовался и специально занимался?
К.В.: Главный интерес философских опытов Лазарева состоял в религиозной проблематике, где Бог – это личность; однако он ищет живого Бога, а не Бога философов на территории философии, философскими методами. Как мне кажется, Адольф Лазарев пытался создать представление о мире и о познании, которое предусматривает творение и прямое Божественное воздействие, которое вмещает чудо, т.е. онтологию и гносеологию, согласно которым все возможно, где нет фатальностей, а мир, Бог и человек свободны от законов мирового детерминизма. При таком взгляде ход событий произволен, принцип причинности не работает, действительность пластична и принципиально не завершена. Во всех философских направлениях, которые затрагивает Лазарев, он ищет подтверждение своему мироощущению – в философии Бергсона, прагматизме, религиозной философии Льва Шестова и Николая Бердяева, философии свободы Жюля Лекье и др. Экзистенциальная философия Лазарева находится в ожидании вмешательства Бога.
Д.Т.: Одной из сфер философского интереса Адольфа Марковича выступала психофизическая проблема, о которой он размышлял под влиянием лекций по психологии, философии Анри Бергсона и т.д. Предлагал ли Лазарев какие-либо оригинальные взгляды на вопрос взаимоотношения материального и ментального в человеке? Может ли быть обращение к его взглядам актуальным на сегодняшний день, когда психофизическая проблема стала визитной карточкой зарубежной аналитической философии сознания?
К.В.: Не думаю, что Лазарев создал оригинальную концепцию или способ решения психофизической проблемы, но, по всей видимости, он тяготел к теории взаимодействия, предполагающей наличие связи между телом и душой, отрицал замкнутость физического мира и эмпирическую причинность. Интерес к проблеме «сознание – тело» он унаследовал от профессора Георгия Челпанова, психологический семинарий которого посещал в Киеве. Я думаю, что для Лазарева, как и для Челпанова, было важно показать несостоятельность материализма, и решение вопроса о соотношении материального и психического входило в программу их «борьбы за идеализм». Подобно Челпанову и Анри Бергсону, Лазарев предполагал, что психические процессы протекают во времени, но не в пространстве, что сознание нематериально, но функционально связано с телесностью. Философский путь Лазарева начался с обращения к академической философии, тяготевшей к аналитическим методам, но в дальнейшем его «поглотила» континентальная философия.
Д.Т.: Лазарев давал оригинальную трактовку американского прагматизма в терминах религиозного экзистенциализма Льва Шестова. При этом из всех философов-прагматистов он уделял особое внимание Уильяму Джеймсу. Расскажите, почему именно его работы интересовали Лазарева?
К.В.: Больше всего Лазарева интересовали антиинтеллектуалистские направления – философия жизни Бергсона, прагматизм, а также экзистенциальная философия Шестова, которую он называл сверхпсихологией. Действительно, он был склонен сближать прагматизм с шестовской экзистенциальной философией. Основные положения прагматизма он сводит к представлению о том, что действительность не завершена, человек творит истину и действительность; он подчеркивал, что прагматизм исходит из индивидуального и личного, а его импульсом являются действительные переживания. Творцом прагматизма для Лазарева был Джеймс, поскольку именно он применил максиму прагматизма к религии. В книге «Многообразие религиозного опыта» – главной, по мнению Лазарева, работе Джеймса – американский психолог дает оправдание религиозному и мистическому опыту и тем самым расширяет рационализированное представление об опыте вообще: опыт, не вписывающийся в границы «нормального», рационального, не является чем-то ущербным или вторичным, но может служить источником знания. Как Шестов создал представление о Ницше как о религиозном мыслителе по преимуществу, так Лазарев видит в философии прагматизма прежде всего религиозную философию, а в Джеймсе – богоискателя.
Д.Т.: Встречались ли Вам отклики на прагматизм в отечественной и зарубежной философии, схожие с тем, который предложил Адольф Маркович? Почему, на Ваш взгляд, прагматизм постигла столь странная судьба оригинальной американской философии, вытесненной в середине ХХ века аналитическими философами и до сих пор в полной мере не узнанной?
К.В.: В начале XX века в России был значительный интерес к философии прагматизма, и прежде всего к У. Джеймсу и Ф.К.С. Шиллеру, в меньшей степени – к Ч.С. Пирсу и Дж. Дьюи. В 1910 г. были переведены на русский язык «Прагматизм» Джеймса и его же «Многообразие религиозного опыта». Тогда же состоялся известный «спор о прагматизме», в котором приняли участие многие философы того времени – С.Л. Франк, Л.М. Лопатин, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, П.Б. Струве, Е.Н. Трубецкой, С.В. Лурье и др. Несмотря на то, что некоторые мыслители приветствовали прагматизм как новое обращение к действительности, как новое понимание реальности, как гуманизм, вместе с тем его интерпретировали как скептический релятивизм, номинализм и нигилизм и критиковали за антиинтеллектуализм, психологизм, субъективизм, за отказ от идеала объективной истины, восстание против науки и др.
Адольфу Лазареву принадлежит одно из первых в отечественной литературе обстоятельных исследований американского прагматизма. Мыслителями, которых мы можем причислить к экзистенциальному направлению – Шестовым, Бердяевым, Лурье, – были предложены трактовки прагматизма, созвучные интерпретации Лазарева.
Отечественные экзистенциальные философы находили в философии Джеймса апологию личной внеконфессиональной религии, основанной на непосредственном переживании божественного. Согласно Льву Шестову, Джеймс стремился в безумии, патологии обнаружить творческую силу; для американского прагматиста «ненормальность» как будто является условием постижения важнейших и значительнейших истин: сублиминальное сознание для него имеет прямую связь с божественным (по мнению Шестова, до американского философа об этом, пусть и не на языке философии и психологии, говорил Ф.М. Достоевский – устами Свидригайлова в романе «Преступление и наказание»). Но прагматизм как метод Шестов отвергал. В целом, как считал Шестов, Джеймсу удалось создать более целостное, конкретное и жизненное учение о человеке, чем рационалистическим метафизикам или позитивистски ориентированным мыслителям того времени.
Кстати, по всей видимости, именно Шестов был инициатором перевода «Многообразия религиозного опыта» на русский язык. Переводчицей книги стала Варвара Малахиева-Мирович – близкая подруга Шестова (ее соавтором выступил Михаил Шик – в то время студент историко-философского факультета Московского университета, впоследствии православный священник, расстрелянный в 1937 г.). Издателем, редактором и автором предисловия к публикации перевода был Семен Лурье, также друг философа.
Бердяев усматривал заслугу Джеймса в «расширении» опыта благодаря обращению к подсознательному «я». Однако он отмечал, что американский прагматист имеет дело только с индивидуальными религиозными переживаниями, а не с религиозным опытом в его полноте и цельности: так, автор «Многообразия…» отбрасывает христианскую догматику, видя в ней рационализм и схоластику, при этом упуская из виду то, что догматы имеют «опытное» происхождение и являются фактами религиозного порядка.
Вероятно, прагматизм оказался вытесненным аналитической философией из-за своего метода – размытого и недостаточно строгого (на это обращал внимание и С. Франк); он не соответствовал тенденции сциентизации философии, преобладавшей в 1920–1930-е гг. В излишней «литературности» и ненаучности упрекал Джеймса, в частности, В. Вундт.
Д.Т.: Работы Адольфа Лазарева, посвященные Джеймсу, Бергсону и другим, ставили перед собой цель «выявить душу» философов. Предлагал ли, таким образом, Лазарев свой оригинальный метод историко-философского и биографического исследования (наподобие биографического метода Сартра, нацеленного на выявление «основополагающего решения» в жизненном пути гениев-литераторов)?
К.В.: Я думаю, что метод Лазарева близок к методу Шестова – это своеобразное «странствование по душам»: как исследователя, его интересовали не только и не столько идеи, сколько личности философов («…Сам Джемс крупнее, чем его философия», – отмечал Лазарев в письме Дж. Папини); он стремился связать жизнь и философию, открыть, какие переживания приводят к рождению тех или иных идей. Но если герои Шестова переживают различные события внутренней и внешней жизни (каторга, болезнь, безумие, страх приближающейся смерти и др.), которые приводят к «переоценке ценностей» и «перерождению убеждений», то, как мне кажется, у Лазарева и Бергсон, и Джеймс, и Жюль Лекье, и Лев Шестов сталкиваются с одними и теми же проблемами. Как высвободиться из петель мирового детерминизма? Какое значение имеет человеческая индивидуальность в мировом ходе вещей? Можно ли спасти человека, сохранить подлинность его существования в условиях несвободы?
Д.Т.: Особо интересными представляются взгляды Лазарева на философию Бенедикта Спинозы, ведь здесь Адольф Маркович открыто спорит со своим кумиром Л. Шестовым. Если Шестов видит в работах Спинозы восхваление детерминизма, механицизма, уличает Спинозу в чрезмерной абстрактности и отказе от всего человеческого, то Лазарев называет позицию датского мыслителя «величайшим покоем души». Почему Шестов и Лазарев не сошлись во взглядах относительно спинозианского понимания Бога, причинности и т.д.?
К.В.: Я нахожу у Шестова и Лазарева существенно разное отношение к фигуре Ницше и его «философии подозрения», которая стремится вскрыть двойственность, лицемерие чувств внешне благопристойного человека. Шестов, следуя ницшеанскому методу, пытается выявить раздвоенность личности Спинозы, он не доверяет его словам, подразумевая, что внутренний опыт Спинозы не соответствует его убеждениям, не находит адекватного отражения в них. Биография Спинозы полна событиями, которые могли бы привести его к «философии трагедии» и «переоценке ценностей»; Лазарев перечисляет их: отлучение от синагоги, разрыв с близкими, уход из родного города, скитания… Все эти жизненные перипетии и внешние тяготы сочетаются с ничем не нарушаемой ясностью духа, радостью и внутренним покоем души Спинозы, источником которых является его миро- и богоощущение. В отличие от Шестова, Лазарев проходит мимо опыта Ницше и, по-видимому, не видит причин не доверять Спинозе и его amor Dei intellectualis: «Любовь, - пишет Лазарев, - это заключительное слово философии Спинозы». Здесь он как будто судит о взглядах автора «Этики» по тем следствиям, к которым они приводят: «Только любовь к вечному и бесконечному объекту может дать непреходящую, не знающую теней и страхов радость». Несмотря на то, что Спиноза является для Лазарева предтечей возрождения абсолютного идеализма в учениях Ф. Брэдли и Дж. Ройса, движения, во многом противостоящего антиинтеллектуалистским направлениям континентальной философии, к которым был близок Лазарев, он предостерегает от забвения голоса Спинозы, который оберегает нас от того, чтобы «принять за Истину нечто “человеческое, слишком человеческое”».
Беседу вёл Даниил Туркенич, специалист отдела научной коммуникации и популяризации науки, аспирант и старший лаборант сектора социальной эпистемологии Института философии РАН.