"Довольно! Я больше не потерплю этого цирка в своем доме!" – выкрикнула я, хлопнув дверью так, что стаканы на кухонном столе задрожали, словно в землетрясении.
Муж, Петр, замер с вилкой в руке, его глаза расширились, как у оленя в свете фар. "Аня, ну что ты? Папа же болен, он не нарочно..."
"Не нарочно? – перебила я, чувствуя, как кровь приливает к щекам, горячая, как кипящий чай. – Он 'болен' уже полгода, а вчера я видела, как он втихаря танцевал под радио в своей комнате! Танцевал, Петя! С прискоками, как молодой жеребец на пастбище!"
Свекр, сидевший в углу за столом, вдруг закашлялся – театрально, с надрывом, – и прижал руку к груди. Его лицо, морщинистое, как старая кожаная перчатка, исказилось в гримасе боли. "Ой, сынок, что это с невесткой? Я же еле хожу, а она меня в плясунах обвиняет..."
Я повернулась к нему, скрестив руки на груди. Сердце колотилось, как барабан в оркестре, – бум-бум, бум-бум, – и я едва сдерживала слезы ярости. Как же он умел играть! Этот старик, с его седыми волосами, торчащими как иглы ежа, и глазами, хитрыми, как у лиса в курятнике. Полгода назад он заявился к нам с чемоданом и историей о "сердечном приступе". Доктора, мол, велели покой, а в его старой квартире – сквозняки и одиночество. Петр, конечно, растаял: "Пап, живи у нас, сколько нужно". А я... я кивнула, потому что семья – это святое, правда? Моя мама всегда говорила: "Аня, в браке терпение – как корни у дерева, без них все рухнет".
Но теперь эти корни трещали под натиском его "выходок". Сначала мелкие вещи: он "случайно" разбивал мою любимую чашку, ту, с розами, подаренную бабушкой. "Ой, рука дрогнула, старость не радость", – бормотал он, а в глазах – искорки злорадства. Потом – еда. Он жаловался на мою стряпню: "Слишком солено, Анечка, для моего сердца вредно". А сам ночью подъедал из холодильника, оставляя крошки, как следы воришки. И вот вчера... вчера я застукала его в саду. Он копался в моих цветах – тех, что я сажала часами, на коленях, в грязи, чтобы наш дом сиял, как жемчужина в раковине. А он выдергивал розы! "Что вы делаете?!" – шепотом крикнула я тогда, не веря глазам. Он выпрямился, как ни в чем не бывало: "Пропалываю сорняки, милая. Ты же знаешь, я в садоводстве мастер".
Мастер... Ха! Его "болезнь" была как маска на карнавале – яркая, но фальшивая. Я чувствовала это нутром, как женщина чувствует ложь в глазах мужчины. Петр не верил: "Мама умерла пять лет назад, папа одинок, ему тяжело". А я видела, как свекр оживает, когда сын дома: шутит, рассказывает байки из молодости. Но со мной... со мной он был как тень – холодная, настороженная.
"Пап, давай не будем ссориться, – сказал Петр, вставая и обнимая меня за плечи. Его руки были теплыми, знакомыми, как старый плед в холодный вечер. – Аня права в одном: полгода – это много. Может, к врачу сходим еще раз?"
Свекр вздохнул, театрально опустив плечи. "Сынок, врачи и так сказали: покой и уход. А здесь... здесь как в раю. Твоя жена – золотая женщина, только нервная малость". Он улыбнулся мне, но улыбка не дошла до глаз – они оставались холодными, как ледяные озера зимой.
Я отвернулась, борясь с комом в горле. Нервная? Да я терпела, как святая! У меня двое детей – Маша и Коля, им по десять и восемь. Они любили деда: он рассказывал им сказки, с примесью своих "приключений". "Дедушка был моряком, – хвастался он, – бороздил океаны, как нож масло". Дети хихикали, а я думала: моряком? Петр говорил, отец всю жизнь работал на заводе, слесарем. Ложь на лжи, как слои луковицы.
Вечером, когда дети уснули, мы с Петром легли в постель. Комната была тихой, только тикали часы – тик-так, тик-так, как сердцебиение времени. "Петя, – прошептала я, прижимаясь к нему. – Я люблю тебя, но твой отец... он разрушает нас. Помнишь, как он 'случайно' порвал мою фотографию с мамой? Сказал, что ветер унес".
Петр повернулся, его лицо в полумраке казалось усталым, линии вокруг глаз глубже, как трещины в земле после засухи. "Аня, он старый. Может, забывчивый. Давай поговорим с ним завтра. Не хочу, чтобы дом стал полем битвы".
Поле битвы... О да, оно уже было таким. Мои чувства кипели, как суп на плите – вот-вот вырвутся. Я вспоминала свою жизнь до этого: мы с Петром встретились в парке, он – высокий, с улыбкой, освещающей все вокруг, как солнце майское. Я – учительница в школе, любила детей, цветы, тишину. А теперь? Теперь дом – как клетка, где свекр – хитрый зверь, притворяющийся ручным.
На следующий день все завертелось, как в вихре. Утром я готовила завтрак – овсянку с ягодами, ароматную, как летний лес. Свекр спустился, опираясь на палку, которую "носил для вида". "Доброе утро, Анечка. Что-то сердце покалывает сегодня..."
"Может, кофе поможет? – ответила я, стараясь звучать спокойно. Но внутри – буря. – Или позвать доктора?"
Он сел, кряхтя. "Нет-нет, обойдусь. Ты же знаешь, я не люблю докторов – они как вороны, каркают только плохое".
Петр ушел на работу, поцеловав меня: "Держись, любовь моя". Дети убежали в школу, смеясь. А мы остались вдвоем. Тишина повисла, тяжелая, как мокрое белье на веревке.
"Знаете, Иван Петрович, – начала я, наливая ему чай. – Я видела вас вчера в саду. Вы не выглядели больным. Почему вы притворяетесь?"
Он замер, ложка в руке дрогнула. Потом рассмеялся – хрипло, как старый мотор. "Притворяюсь? Ой, девонька, ты фантазируешь. Старость – она такая, то прихватит, то отпустит".
"Нет, – настаивала я, садясь напротив. Мои руки дрожали, но голос был твердым, как скала. – Вы здоровы. Я проверяла ваши таблетки – половина нетронута. Зачем вы здесь? Чтобы мучить меня?"
Его глаза сузились, маска сползла. "Мучить? Ха! Ты думаешь, я рад жить в этом доме? С тобой – с твоей вечной улыбкой и правилами? Мой сын заслуживает лучшего!"
Слова ударили, как пощечина. "Лучшего? – переспросила я, чувствуя жжение в глазах. – Петр любит меня. Мы вместе пятнадцать лет!"
"Пятнадцать лет... – проворчал он, отодвигая чашку. – А помнишь, как он был с той, с Леной? Она была огонь – веселая, без твоих нравоучений. Но ты увела его, с твоими 'семейными ценностями'".
Лена... Я слышала о ней от Петра – первая любовь, но она ушла, оставив его с разбитым сердцем. Свекр винил меня? "Я не уводила! – воскликнула я. – Мы встретились после. И что, вы притворяетесь больным, чтобы... чтобы нас разлучить?"
Он кивнул, медленно, как будто признание снимало груз. "Да. Чтобы сын увидел, какая ты – нетерпимая, злая. Моя жена, покойница, была ангелом – терпела все. А ты... ты как шип на розе, красивая, но колючая".
Слезы потекли по моим щекам, горячие, как дождь в жару. "Вы не знаете меня, Иван Петрович. Я терпела вашу ложь, ваши пакости – ради Петра, ради детей. Но хватит! Я скажу ему правду".
Он встал, без палки – прямо, как в молодости. "Скажи. Посмотрим, кого он выберет – отца или жену".
Весь день я ходила как в тумане. Вспоминала свое детство: мама, одна растившая меня после смерти отца, учила: "Аня, семья – это не кровь, а любовь и уважение". А свекр... его биография раскрывалась кусками. Петр рассказывал: отец был строгим, работал на заводе, но мечтал о море – отсюда байки. После смерти жены озлобился, винил мир в своей боли. Фобия одиночества – вот что гнало его к нам. Но вместо благодарности – яд.
Вечером Петр вернулся, усталый, с букетом цветов – для меня, как всегда по пятницам. "Что-то не так?" – спросил он, видя мое лицо.
Я села его за стол, взяла за руки. "Петя, послушай. Твой отец... он не болен. Он притворяется, чтобы... чтобы нас поссорить".
Свекр вошел, услышав. "Сынок, она врет! Я еле дышу!"
Петр посмотрел на отца, потом на меня. Его лицо исказилось – боль, confusion, как небо перед грозой. "Пап, правда? Зачем?"
Свекр опустился в кресло, вдруг постарев на десять лет. "Сын... я боялся потерять тебя. После мамы... дом пустой, как ракушка без жемчужины. А здесь – жизнь, дети, шум. Но она... она не принимает меня".
"Принимаю! – крикнула я. – Но не ложь! Не разрушения!"
Петр встал, обнял отца. "Пап, мы семья. Но притворство – это предательство. Аня права. Давай честно: если хочешь жить с нами – живи как равный, без игр".
Свекр заплакал – впервые я видела его слезы, настоящие, как капли дождя. "Прости, сынок. И ты, Аня... прости старика. Я ошибся".
Я кивнула, чувствуя, как гнев уходит, как волна отступает от берега. "Хорошо. Но с этого дня – правда. И поможете в саду, по-настоящему".
Дети прибежали, ничего не понимая. "Деда, поиграем?" – спросила Маша.
Он улыбнулся, вытирая слезы. "Конечно, солнышко. Деда теперь здоровый – как бык!"
Прошли недели. Свекр изменился – помогал по дому, сажал цветы со мной. Его привычки: ворчать по утрам, но теперь с юмором. Внешность смягчилась – морщины казались не шрамами, а картой жизни. Он рассказал о своей фобии: "Боюсь тишины, Аня. Она как могила". А я... я научилась прощать, как мама учила.
Петр стал ближе – мы говорили ночами, укрепляя любовь, как корни дерева. Семья – не идеал, но в справедливости она расцветает, как роза после бури.
И вот теперь, глядя на них – свекра, играющего с внуками, – я думаю: иногда молчание – цепь, а слово – ключ к свободе.