Я зашла к Вадиму пожелать спокойной ночи. Он сделал вид, что спит. Я потрепала его по волосам, укрыла и вышла. Всё было как обычно. Пока я не проснулась от ужаса. Во сне за мной гнался монстр. Я вскрикнула — и открыла глаза. В темноте над кроватью стоял белый силуэт. В поднятой руке блестели лезвия. Это были ножницы. Я заорала. Зажегся свет. Руслан схватил фигуру за руку. Ножницы звякнули об пол. Наш десятилетний Вадим стоял в пижаме и трясся. Лицо — белое, как мел.
— Это всё мама! — выдохнул он, захлебываясь слезами. — Она просила... волосы... У меня в ушах зазвенело. Руслан кричал на сына, тряс его. А я смотрела на эти ножницы на полу. На блестящие, бытовые, из нашего кухонного ящика. На следующий день Вадим был тихий. Виноватый. Перед отъездом «забыл» телефон и вернулся. Когда он уехал с Русланом, в доме повисла гулкая, неприятная тишина. Я пошла убирать его комнату. Под кроватью, за ящиком с игрушками, лежал смятый пакет. Я потянула его — и обожглась запахом полыни и чего-то кислого. На дне — трава и ржавая игла, обмотанная темными волосами. Лед прошел по спине. Я обыскала весь дом. Маленькие мешочки с вышитыми крестами — за батареей. Красные нитки — под ковриком у порога. Иглы. Иглы везде. Втыканные в косяк двери в спальню. В плинтус на кухне. Даже в притолоку, еле заметные, острием вниз. Я сложила все это в тот самый пакет. Поставила на стол перед Русланом, когда он вернулся. Молча. Он посмотрел. Побледнел.
— Надо было надавать ему тогда, — прошипел он. — Мозгов нет!
— Он НЕ виноват! — голос сорвался. — Его подставили! Его же мать! Или... твоя? Руслан отпрянул, будто ударили.
— Что ты несешь?
— Звони ей! Спроси! Он не стал звонить. А я не стала умолять. Я села в машину и рванула к ней. К Надежде. К ведьме. Когда я выезжала со двора, солнце било в глаза. Я опустила козырек. И с него мне на колени упала игла. Ржавая. Такая же, как в пакете. Я остановилась. Просто смотрела на нее. На свои джинсы. На свои руки. И поняла. Это уже не бытовая магия сумасшедшей бабы. Это — война. Война, где моего мужа используют как приз. А моего пасынка — как оружие. Я развернулась и поехала не к ней. Я поехала в магазин электроники. Купила четыре скрытые камеры. Руслан, когда узнал, назвал меня параноиком. Но помог установить. На записи с утра были они обе. Моя свекровь и его бывшая. Ходили вокруг нашего забора, что-то шептали, брызгали водой из бутылки. Мать моего мужа. Которая печет ему пироги и целует в щеку. Я показала запись Руслану. Он молчал секунд десять. А потом взорвался.
— Ты что, устроила слежку за моей матерью?! Мало ли что старушке в голову взбрело! Ты вообще нормальная? Он кричал. А я смотрела на него и не узнавала. Будто его подменили. Будто та гадость из мешочков уже просочилась в стены и отравила воздух. И его тоже. В тот момент я впервые подумала — а не уйти ли? Просто взять и уйти. Чтобы они все остались тут, в своем проклятом болоте. Но внутри вскипела ярость. НЕТ. Это МОЙ дом. МОЯ жизнь. И я не отдам их темным, завистливым бабам, которые прячутся за иголками и детьми. Я дождалась, когда Руслан уедет. И позвонила свекрови. Голос сделала слабым, напуганным.
— Вы знаете, я, кажется, поняла, откуда у Нади такие силы. Я к одной целительнице съездила... Она говорит, у меня теперь защита стоит. Всё, что на меня шлют, возвращается втройне. Страшно даже. На той стороне повисла тишина. Только слышно было прерывистое дыхание.
— А... а обойти можно? — спросила она.
— Можно, — сказала я. — Нужно три свечи, соль и фотография того, кого хочешь защитить. Но ритуал сложный... Она зашуршала бумагой, торопливо записывая мой бред. Я улыбалась в беззвучный телефон. Вечером мы с Русланом сидели перед экраном ноутбука и ждали. Как идиоты. Они пришли за полночь. Две черные фигуры. Со свечами. Наша лужайка превратилась в сцену из дешевого хоррора. Я взяла телефон с левой сим-картой. Набрала номер.
— Здравствуйте, хочу сообщить о закладчиках... Да, у соседей. Уже не в первый раз вижу... Адрес? Через деся минут к нашему дому подъехал фургон. Из него высыпали люди в форме. Свет фар выхватил двух перепуганных женщин со свечами и мешочками в руках. Я смотрела на экран. Руслан сидел, сжав кулаки. Ему было страшно и стыдно за них. А мне — нет. Я чувствовала только ледяное спокойствие. Свекровь орала, когда её обыскивали. Надя стояла, как столб. Потом их увезли. Через час свекровь, рыдая, звонила Руслану. Он поехал забирать. Вернулся утром, сел на кухне, спрятал лицо в ладонях.
— Всё. Хватит. Если это не сработает — будем продавать дом и уезжать. Куда угодно. На следующий день она позвонила мне.
— Камилла, дочка... — я чуть не выронила телефон. — Приезжайте в гости. Без Нади. Я ей всё сказала. Чтобы не лезла. Я молчала.
— А защиту... свою... ты не сняла? — тревожно спросила она.
— Нет, — сказала я. — Усилила. Она тяжело вздохнула.
— И правильно. Молодец. Я положила трубку. Руслан обнял меня сзади.
— Всё закончилось?
— Не знаю, — ответила я. — Просто теперь они знают, что у меня тоже есть «клыки». Я смотрю на иголку, которую храню в шкатулке. Как напоминание. Иногда предательство — это не скандал. Это тихий укол, который ребенок по приказу взрослых оставляет в твоем доме. В твоей крепости. И ты никогда больше не будешь чувствовать себя в безопасности. Даже если война закончилась. Потому что знаешь — стены, которые должны защищать, могут в любой момент обрасти ядовитыми шипами. Изнутри.